Страницы сайта поэта Иосифа Бродского (1940-1996)


Церемония награждения Нобелевской премией в 1987 г.




Декабрь во Флоренции

Стихотворение - дантовское в определенном смысле. То есть употребляются, так сказать, тотальные терцины. И рифмы - довольно замечательные. Я помню, когда написал, был в полном восторге от себя, от своих рифм. Не помню, в связи с чем я оказался во Флоренции. Было, действительно, холодно, сыро. Я там ходил, на что-то смотрел. Когда пишешь стихи о каком-нибудь месте, пишешь так, как будто там живешь - не знаю, ставил ли я такую задачу сознательно. Но в таком случае, если стихотворение написано, даже уехав из этого места, ты в нем продолжаешь жить. Ты это место не то что одомашниваешь, а становишься им. Мне всегда хотелось писать таким образом, будто я не изумленный путешественник, а путешественник, который волочит свои ноги сквозь. Это отвечает тому, что происходит на деле. Сначала ты бежишь в галерею Уфицци, туда-сюда, смотришь на их мэрию - на Синьорию, входишь в Casa di Dante 65, но главное, что происходит - ты тащишь свои кости вдоль Арно. И даже на автобус не очень-то можешь сесть, потому что не уверен, куда он тебя отвезет. И как-то такси брать неохота, потому что не такие уж большие концы. Вообще, не знаешь, что произойдет дальше, и тебе холодно. ИБ






Флоренция, 14 июля 2007, фото А.Н.Кривомазова.




Флоренция, 14 июля 2007, фото А.Н.Кривомазова.



Иосиф Бродский

Декабрь во Флоренции          "Этот, уходя, не оглянулся..."
                  Анна Ахматова

I

Двери вдыхают воздух и выдыхают пар; но
ты не вернешься сюда, где, разбившись попарно,
населенье гуляет над обмелевшим Арно,
напоминая новых четвероногих. Двери
хлопают, на мостовую выходят звери.
Что-то вправду от леса имеется в атмосфере
этого города. Это - красивый город,
где в известном возрасте просто отводишь взор от
человека и поднимаешь ворот.

II

Глаз, мигая, заглатывает, погружаясь в сырые
сумерки, как таблетки от памяти, фонари; и
твой подъезд в двух минутах от Синьории
намекает глухо, спустя века, на
причину изгнанья: вблизи вулкана
невозможно жить, не показывая кулака; но
и нельзя разжать его, умирая,
потому что смерть - это всегда вторая
Флоренция с архитектурой Рая.

III

В полдень кошки заглядывают под скамейки, проверяя, черны ли
тени. На Старом Мосту - теперь его починили -
где бюстует на фоне синих холмов Челлини,
бойко торгуют всяческой бранзулеткой;
волны перебирают ветку, журча за веткой.
И золотые пряди склоняющейся за редкой
вещью красавицы, роющейся меж коробок
под несытыми взглядами молодых торговок,
кажутся следом ангела в державе черноголовых.

IV

Человек превращается в шорох пера на бумаге, в кольцо
петли, клинышки букв и, потому что скользко,
в запятые и точки. Только подумать, сколько
раз, обнаружив "м" в заурядном слове,
перо спотыкалось и выводило брови!
То есть, чернила честнее крови,
и лицо в потемках, словами наружу - благо
так куда быстрей просыхает влага -
смеется, как скомканная бумага.

V

Набережные напоминают оцепеневший поезд.
Дома стоят на земле, видимы лишь по пояс.
Тело в плаще, ныряя в сырую полость
рта подворотни, по ломаным, обветшалым
плоским зубам поднимается мелким шагом
к воспаленному нЈбу с его шершавым
неизменным "16"; пугающий безголосьем,
звонок порождает в итоге скрипучее "просим, просим":
в прихожей вас обступают две старые цифры "8".

VI

В пыльной кофейне глаз в полумраке кепки
привыкает к нимфам плафона, к амурам, к лепке;
ощущая нехватку в терцинах, в клетке
дряхлый щегол выводит свои коленца.
Солнечный луч, разбившийся о дворец, о
купол собора, в котором лежит Лоренцо,
проникает сквозь штору и согревает вены
грязного мрамора, кадку с цветком вербены;
и щегол разливается в центре проволочной Равенны.

VII

Выдыхая пары, вдыхая воздух, двери
хлопают во Флоренции. Одну ли, две ли
проживаешь жизни, смотря по вере,
вечером в первой осознаешь: неправда,
что любовь движет звезды (Луну - подавно),
ибо она делит все вещи на два -
даже деньги во сне. Даже, в часы досуга,
мысли о смерти. Если бы звезды Юга
двигались ею, то - в стороны друг от друга.

VIII

Каменное гнездо оглашаемо громким визгом
тормозов; мостовую пересекаешь с риском
быть за{п/к}леванным насмерть. В декабрьском низком
небе громада яйца, снесенного Брунеллески,
вызывает слезу в зрачке, наторевшем в блеске
куполов. Полицейский на перекрестке
машет руками, как буква "ж", ни вниз, ни
вверх; репродукторы лают о дороговизне.
О, неизбежность "ы" в правописаньи "жизни"!

IX

Есть города, в которые нет возврата.
Солнце бьется в их окна, как в гладкие зеркала. То
есть, в них не проникнешь ни за какое злато.
Там всегда протекает река под шестью мостами.
Там есть места, где припадал устами
тоже к устам и пером к листам. И
там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал;
там толпа говорит, осаждая трамвайный угол,
на языке человека, который убыл.

1976

Источник: http://edik1269.livejournal.com/


Иосиф Бродский

Облака

О, облака
Балтики летом!
Лучше вас в мире этом
я не видел пока.

Может, и в той
вы жизни клубитесь
-- конь или витязь,
реже -- святой.

Только Господь
вас видит с изнанки --
точно из нанки
рыхлую плоть.

То-то же я,
страхами крепок,
вижу в вас слепок
с небытия,

с жизни иной.
Путь над гранитом,
над знаменитым
мелкой волной

морем держа,
вы -- изваянья
существованья
без рубежа.

Холм или храм,
профиль Толстого,
Рим, холостого
логова хлам,

тающий воск,
Старая Вена,
одновременно
айсберг и мозг,

райский анфас --
ах, кроме ветра
нет геометра
в мире для вас!

В вас, кучевых,
перистых, беглых,
радость оседлых
и кочевых.

В вас мне ясна
рваность, бессвязность,
сумма и разность
речи и сна.

Это от вас
я научился
верить не в числа --
в чистый отказ

от правоты
веса и меры
в пользу химеры
и лепоты!

Вами творим
остров, чей образ
больше, чем глобус,
тесный двоим.

Ваши дворцы --
местности счастья
плюс самовластья
сердца творцы.

Пенный каскад
ангелов, бальных
платьев, крахмальных
крах баррикад,

брак мотылька
и гималаев,
альп, разгуляев --
о, облака,

в чутком греху
небе ничейном
Балтики -- чей там,
там, наверху,

внемлет призыв
ваша обитель?
Кто ваш строитель,
кто ваш Сизиф?

Кто там, вовне,
дав вам обличья,
звук из величья
вычел, зане

чудо всегда
ваше беззвучно.
Оптом, поштучно
ваши стада

движутся без
шума, как в играх
движутся, выбрав
тех, кто исчез

в горней глуши
вместо предела.
Вы - легче тела,
легче души.

1989
Источник: http://edik1269.livejournal.com/



Флоренция, 14 июля 2007, фото А.Н.Кривомазова.





Бродский И.А.

  • Волков С.М. Диалоги с Иосифом Бродским/ С.М.Волков; Я.А.Гордин.-М.: Независимая Газета, 1998.-327c.: ил.-(Лит. биографии).-Имен. указ.: с.321-325.

    Материалы о писателе:

  • 100 русских поэтов.-СПб.: Золотой век: Диамант, 2000.-365c.
  • Балякина М.А. "Поэты всегда возвращаются": Вечер памяти И.А.Бродского/ М.А.Балякина// ЧИТАЕМ, УЧИМСЯ, ИГРАЕМ. Сборник сценариев для библиотек.-1998.-№8.-С.64-71.
  • Батчан А. Колумбийский университет, Нью-Йорк: 1982/ А.Батчан; Л.Лосев, П.Л.Вайль// ЗНАМЯ.-199 .-№8.-С.153-155.-(Иосиф Бродский: труды и дни).
  • Бродский И.: К 60-летию: Тема номера// ЗВЕЗДА.-2000.-№5.
  • Бродский И.А. Перемена империи: Стихотворения: 1960-1996/ И.А.Бродский.-М.: Независимая Газета, 2001.-656c.-(Поэзия).
  • Бродский И.А. Стихотворения: Эссе/ И.А.Бродский.- Екатеринбург: У-Фактория, 2002.-752c.-(Зеркало. ХХ век.).
  • В соответствии с завещанием...: Материал для подготовки сообщения// ЧИТАЕМ, УЧИМСЯ, ИГРАЕМ. Сборник сценариев для библиотек.-2003.-№8.-С.46-58.

    Жизнь Альфреда Нобеля (1833-1896). Российские нобелевские лауреаты по литературе: Бунин И.А (1933), Пастернак Б.Л. (1958), Шолохов М.А. (1965), Солженицын А.И. (1970), Бродский И.А. (1987).

  • Вайль П.Л. Гений места/ П.Л.Вайль; Л.Лосев.- М.: Независимая Газета, 1999.-484c.: ил., портр.-(Эссеистика: Вайль П.).-В содерж.: О Д.Лондоне; Аристофане; Петронии; А.Дюма; Э.Греко; В.Шекспире...
  • Вайль П.Л. Стихи рядом с молоком и аспирином/ П.Л.Вайль; Л.Лосев// ЗНАМЯ.-1996.-№8.-С.155-161.-(Иосиф Бродский: труды и дни).
  • Ваншенкина Е. Острие: Пространство и время в лирике Иосифа Бродского/ Е.Ваншенкина// ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ.-1996.-№3.-С.35-41.-(Памяти Иосифа Бродского).
  • Волков С.М. Диалоги с Иосифом Бродским/ С.М.Волков; Я.А.Гордин.-М.: Независимая Газета, 1998.-327c.: ил.-(Лит. биографии).-Имен. указ.: с.321-325.

    Портрет писателя отсканирован и представлен в материалах данного сайта.

  • Волков С.М. Разговоры с Иосифом Бродским: Диалоги/ С.М.Волков// ЗВЕЗДА.-1998.-№5.-С.82-107.

    Бродский вспоминает о своем детстве и юности в Ленинграде.

  • Волков С.М. Разговоры с Иосифом Бродским. Санкт-Петербург: воспоминание о будущем: Диалоги/ С.М.Волков// ЗВЕЗДА.-1998.-№1.-С.110-137.

    Диалог о литературном Петербурге, более подробно даны сведения о переводчике, литературоведе, исследователе творчества М.Кузьмина Г.Г.Шмакове.

  • Генис А.А. Бродский в Нью-Йорке/ А.А.Генис// ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА.-1997.-№5.-С.240-249.
  • Генис А.А. Частный случай/ А.А.Генис// ЗНАМЯ.-1996.-№3.-С.221-223.-(Наблюдатель).- Рец. на кн.: Бродский И. В окрестностях Атлантиды.-СПб.,1995.
  • Гордин Я.А. Перекличка во мраке: Иосиф Бродский и его собеседники/ Я.А.Гордин.-СПб.: Пушкинский фонд, 2000.-229c.: ил.
  • Гордин Я.А. Черная магия и ее разоблачение/ Я.А.Гордин// НЕВА.-1996.-№8.-С.198-203.-(Заметки фельетониста).

    Статья в защиту Бродского И.А.

  • Журнал "Нева" представляет: Mikhail Lemkhin...: Фотографии// НЕВА.-1998.-№12.-С.128.

    Представлена серия фотографий поэта.

  • Иосиф Бродский и мир: Метафизика, античность, современность.-СПб.: Журнал "Звезда", 2000.-368c.
  • Коппер Д. Амхерст Колледж: 1974-1975/ Д.Коппер; Л.Лосев, П.Л.Вайль// ЗНАМЯ.-1996.-№8.-С.148-150.-(Иосиф Бродский: труды и дни).
  • Кузнецов С.Ю. Распадающая амальгама: (О поэтике Бродского)/ С.Ю.Кузнецов// ВОПРОСЫ ЛИТЕРАТУРЫ.-1997.-№6.-С.24-50.-(XX век: Искусство. Культура. Жизнь).
  • Кузьмина Г.А. Россияне - лауреаты Нобелевской премии по литературе: Литературная презентация/ Г.А.Кузьмина, О.П. Кудрявцева// ЧИТАЕМ, УЧИМСЯ, ИГРАЕМ. Сборник сценариев для библиотек.-1998.-№8.-С.110-116.
  • Лекманов О.А. О луне и реке в "Рождественском романсе" Иосифа Бродского/ О.А.Лекманов// РУССКАЯ РЕЧЬ.-2001.-№1.-С.19-23.-(Язык художественной литературы).
  • Лосев Л. О любви Ахматовой к "народу"/ Л.Лосев// ЗВЕЗДА.-2002.-№1.-С.206-214.
  • Лосев Л. Поэт на кафедре/ Л.Лосев; П.Л.Вайль// ЗНАМЯ.-1996.-№8.-С.145-148.-(Иосиф Бродский: труды и дни).
  • Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии: Анализ поэт. текста/ Ю.М.Лотман; М.Л.Гаспаров.-СПб.: Искусство-СПб., 1996.-846c.-Прил.: с.777-828.-Указ. имен: с.829-842.
  • Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии: Анализ поэтического текста: Статьи и исследования / Ю.М.Лотман.-СПб.: Искусство-СПб., 2001.-846c.: ил.
  • Носик А. Сайт памяти Бродского: Записки веб-мастера/ А.Носик// МИР INTERNET.-2000.-№5.-С.84-86.
  • Панн Л.Р. Альтранативная реальность: Литературная критика/ Л.Р.Панн// ОКТЯБРЬ.-1997.-№1.-С.167-175.
  • Панн Л.Р. Горячее зеркало: Критика/ Л.Р.Панн// ЗВЕЗДА.-1998.-№5.-С.207-216.

    О книге И.Бродского "Новые стансы к Августе".

  • Парамонов Б.М. Флотоводец Бродский. Певец империи в стране зубных врачей: К 55-летию Иосифа Бродского/ Б.М.Парамонов// ЗВЕЗДА.-1995.-№5.-С.131-133.
  • Полухина В.П. Бродский в Англии/ В.П.Полухина// ЗНАМЯ.-1996.-№11.-С.126-141.-(Иосиф Бродский: труды и дни).
  • Полухина В.П. Мичиганский университет: 1980/ В.П.Полухина; Л.Лосев, П.Л.Вайль// ЗНАМЯ.-1996.-№8.-С.150-153.-(Иосиф Бродский: труды и дни).
  • Радышевский Д. Дзэн поэзии Бродского/ Д.Радышевский// НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ.-1997.-№27.-С.287-326.-(Прочтения).
  • Ранчин А.М. "Человек есть испытатель боли...": Религиозно-философские мотивы поэзии Бродского и экзистенциализм: Литературная критика/ А.М.Ранчин// ОКТЯБРЬ.-1997.-№1.-С.154-168.
  • Ранчин А.М. Иосиф Бродский: поэтика цитаты/ А.М.Ранчин// РУССКАЯ СЛОВЕСНОСТЬ.-1998.-№1.-С.36-41.-(XX век).
  • Ранчин А.М. Реминисценции из стихотворений Пушкина и Ходасевича в поэзии Иосифа Бродского/ А.М.Ранчин// РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА.-1998.-№3.-С.69-82.

    Бродский " читает" Пушкина так, как это прежде делал Ходасевич.

  • Рейн Е.Б. Мой экземпляр "Урании"/ Е.Б.Рейн// ЗНАМЯ.-1996.-№10.-С.147-154.-(Иосиф Бродский: труды и дни).
  • Седакова О. Кончина Бродского: [Тема Последнего Классика]/ О.Седакова// ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ.-1996.-№3.-С.11-15.-(Памяти Иосифа Бродского).

    Номер журнала посвящен памяти И.Бродского.

  • Спивак Р.С. Философская пародия Бродского: [Диалог с Цветаевой в лирике Бродского]/ Р.С.Спивак// ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ.-1997.-№4.-С.68-71.-(Литературная ситуация).
  • Уолкотт Д. Беспощадный судья: 29 сентября 1990, Лондон: Интервью с Лауреатом Нобелевской премии англ. поэтом Дереком Уолкоттом/ Д.Уолкотт; Пер. В.А.Куллэ// ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ.-1996.-№3.-С.16-20.-(Памяти Иосифа Бродского).

    Интервью касалось вопросов: какое воздействие оказывает изгнание на поэта; в чем сложность перевода Бродского и др.

  • Хозиева С.И. Русские писатели и поэты: 300 биографий/ С.И.Хозиева.-2-е изд., исправ. и доп.-М.: Рипол классик, 2002.-574c.: ил.-(Краткие биографические словари).
  • Шарымов А. Стихи о России: Памяти Высоцкого и Бродского/ А.Шарымов// АВРОРА.-1996.-№6.-С.3-8.
  • Шнейдерман Э.М. Круги на воде: Свидетели защиты на суде над Иосифом Бродским перед судом ЛО Союза писателей РСФСР/ Э.М. Шнейдерман// ЗВЕЗДА.-1998.-№5.-С.184-199.

    Источник: http://deti.spb.ru/writers_rus/brodskij_ia/about/

    Фарфоровые маски в магазинах Флоренции, 14 июля 2007, фото А.Н.Кривомазова.




    И.Бродский. В тени Данте (эссе об Э.Монтале)

    Эудженио МонталеВ отличие от жизни произведение искусства никогда не принимается как нечто само собой разумеющееся: его всегда рассматривают на фоне предтеч и предшественников. Тени великих особенно видны в поэзии, поскольку слова их не так изменчивы, как те понятия, которые они выражают.

    Поэтому значительная часть труда любого поэта подразумевает полемику с этими тенями, горячее или холодное дыхание которых он чувствует затылком или вынужден чувствовать стараниями литературных критиков. «Классики» оказывают такое огромное давление, что результатом временами является вербальный паралич. И поскольку ум лучше приспособлен к тому, чтобы порождать негативный взгляд на будущее, чем управляться с такой перспективой, тенденция состоит в том, чтобы воспринимать ситуацию как финальную. В таких случаях естественное неведение или даже напускная невинность кажутся благословенными, потому что позволяют отмести всех этих призраков как несуществующих и «петь» (предпочтительно верлибром) просто от сознания собственного физического присутствия на сцене.

    Однако рассматривание любой такой ситуации как финальной обычно обнаруживает не столько отсутствие мужества, сколько бедность воображения. Если поэт живет достаточно долго, он научается справляться с такими затишьями (независимо от их происхождения), используя их для собственных целей. Непереносимость будущего легче выдержать, чем непереносимость настоящего, хотя бы только потому, что человеческое предвидение гораздо более разрушительно, чем все, что может принести с собой будущее.

    Эудженио Монтале сейчас восемьдесят один год, и многое из будущих у него уже позади — и из своего и чужого. Только два события в его биографии можно считать яркими: первое — его служба офицером пехоты в итальянской армии в первую мировую войну. Второе — получение Нобелевской премии по литературе в 1975 году. Между этими событиями можно было застать его готовящимся к карьере оперного певца (у него было многообещающее бельканто), борющимся против фашистского режима — что он делал с самого начала и что в конечном счете стоило ему должности хранителя библиотеки «Кабинет Вьессо» во Флоренции, — пишущим статьи, редактирующим журналы, в течение почти трех десятилетий обозревающим музыкальные и другие культурные события для «третьей страницы» «Коррьере делла сера» и в течение шестидесяти лет пишущим стихи. Слава богу, что его жизнь была так небогата событиями.

    Еще со времен романтиков мы приучены к жизнеописаниям поэтов, чьи поразительные творческие биографии были порой столь же короткими, сколь незначителен был их вклад. В этом контексте Монтале — нечто вроде анахронизма, а размер его вклада в поэзию был анахронистически велик. Современник Аполлинера, Т. С. Элиота, Мандельштама, он принадлежит этому поколению больше чем просто хронологически. Все эти авторы вызвали качественные изменения каждый в своей литературе, как и Монтале, чья задача была гораздо труднее.

    В то время как англоязычный поэт читает француза (скажем, Лафорга) чаще всего случайно, итальянец делает это вследствие географического императива. Альпы, которые раньше были односторонней дорогой цивилизации на север, сейчас — двустороннее шоссе для литературных «измов» всех видов! Что касается теней, то в этом случае их толпы (толщи/топы) стесняют работу чрезвычайно. Чтобы сделать новый шаг, итальянский поэт должен поднять груз, накопленный движением прошлого и настоящего, и именно с грузом настоящего Монтале, возможно, было легче справиться.

    За исключением этой французской близости, ситуация в итальянской поэзии в первые два десятилетия нашего века не слишком отличалась от положения других европейских литератур. Под этим я имею в виду эстетическую инфляцию, вызванную абсолютным доминированием поэтики романтизма (будь то натуралистический или символистский его вариант). Две главные фигуры на итальянской поэтической сцене того времени — эти «prepotenti» Габриеле Д’Аннунцио и Маринетти — всего лишь объявили об этой инфляции каждый по-своему. В то время как Д’Аннунцио довел обесцененную гармонию до ее крайнего (и высшего) предела, Маринетти и другие футуристы боролись за противоположное: расчленение этой гармонии. В обоих случаях это была война средств против средств; то есть условная реакция, которая знаменовала плененную эстетику и восприимчивость. Сейчас представляется ясным, что потребовались три поэта из следующего поколения: Джузеппе Унгаретти, Умберто Саба и Эудженио Монтале, — чтобы заставить итальянский язык породить современную лирику.

    В духовных одиссеях не бывает Итак, и даже речь — всего лишь средство передвижения. Метафизический реалист с очевидным пристрастием к чрезвычайно сгущенной образности, Монтале сумел создать свой собственный поэтический язык через наложение того, что он называл «aulico» — придворным, — на «прозаический»; язык, который также можно было бы определить как amaro stile nuovo (в противоположность Дантовой формуле, царившей в итальянской поэзии более шести столетий). Самое замечательное из достижений Монтале, что он сумел вырваться вперед, несмотря на тиски dolce stile nuovo. В сущности, даже не пытаясь ослабить эти тиски, Монтале постоянно перефразирует великого флорентийца или обращается к его образности и словарю. Множественность его аллюзий отчасти объясняет обвинения в неясности, которые критики время от времени выдвигают против него. Но ссылки и парафразы являются естественным элементом любой цивилизованной речи (свободная, или «освобожденная» от них речь — всего лишь жестикуляция), особенно в итальянской культурной традиции. Микеланджело и Рафаэль, приводя только эти два примера, оба были жадными интерпретаторами «Божественной Комедии». Одна из целей произведения искусства — создать должников; парадокс заключается в том, что, чем в большем долгу художник, тем он богаче.

    Зрелость, которую Монтале обнаружил в своей первой книге — «Ossi di seppia», опубликованной в 1925 году, — усложняет объяснение его развития. Уже в ней он ниспровергает вездесущую музыку итальянского одиннадцатисложника, выбирая умышленно-монотонную интонацию, которая порой делается пронзительной благодаря добавлению стоп или становится приглушенной при их пропуске, — один из многих приемов, к которым он прибегает, чтобы избежать инерции просодии. Если вспомнить непосредственных предшественников Монтале (и самой броской фигурой среди них безусловно является Д’Аннунцио), становится ясно, что стилистически Монтале не обязан никому или всем, от кого он отталкивается в своих стихах, ибо полемика — одна из форм наследования.

    Эта преемственность через отход очевидна в монталевском использовании рифмы. Кроме ее функции лингвистического эха, нечто вроде дани языку, рифма сообщает ощущение неизбежности утверждению поэта. Хотя и полезная, повторяющаяся природа схемы рифм (как, впрочем, любой схемы) создает опасность преувеличения, не говоря уже об удалении прошлого от читателя. Чтобы не допустить этого, Монтале часто перемежает рифмованный стих нерифмованным внутри одного стихотворения. Его протест против стилистической избыточности безусловно является как этическим, так и эстетическим, доказывая, что стихотворение есть форма наиболее тесного из возможных взаимодействий между этикой и эстетикой.

    Это взаимодействие, к сожалению, как раз то, что имеет тенденцию пропадать при переводе. Однако, несмотря на потерю «вертебральной компактности» (по выражению его наиболее чуткого критика Глауко Кэмбона), Монтале хорошо переносит перевод. Неизбежно впадая в иную тональность, перевод — из-за его растолковывающей природы — как-то подхватывает оригинал, проясняя то, что могло бы рассматриваться автором как самоочевидное и, таким образом, ускользнуть от читающего в подлиннике. Хотя многое из неуловимой, сдержанной музыки теряется, американский читатель выигрывает в понимании смысла и вряд ли повторит по-английски обвинения итальянца в неясности. Говоря о данном сборнике, можно лишь пожалеть, что сноски не включают указание на схему рифм и метрический рисунок этих стихотворений. В конечном счете сноска существует там, где выживает цивилизация.

    Возможно, термин «развитие» неприменим к поэту монталевской чувствительности, хотя бы потому, что он подразумевает линейный процесс; поэтическое мышление всегда имеет синтезирующее качество и применяет — как сам Монтале выражает это в одном из своих стихотворений — что-то вроде техники «радара летучей мыши», то есть когда мысль охватывает угол в 360 градусов. Также в каждый момент времени поэт обладает языком во всей его полноте; отдаваемое им предпочтение архаическим словам, к примеру, продиктовано материалом его темы или его нервами, а не заранее выношенной стилистической программой. То же справедливо и для синтаксиса, строфики и т. п. В течение шестидесяти лет Монтале удавалось удерживать свою поэзию на стилистическом плато, высота которого ощущается даже в переводе.

    «Новые стихи» — по-моему, шестая книга Монтале, выходящая по-английски. Но в отличие от предыдущих изданий, которые стремились дать исчерпывающее представление обо всем творчестве поэта, эта книга включает только стихи, написанные за последнее десятилетие, совпадая, таким образом, с последним (1971) сборником «Сатура». И хотя было бы бессмысленно рассматривать эту книгу как окончательное слово поэта, тем не менееиз-за возраста автора и объединяющей ее темы смерти жены — каждое стихотворение до некоторой степени сообщает атмосферу конечности. Ибо смерть как тема всегда порождает автопортрет.

    В поэзии, как и в любой другой форме речи, адресат важен не менее, чем говорящий. Протагонист «Новых стихов» занят попыткой осмыслить расстояние между ним и «собеседницей» и затем угадать, какой бы ответ «она» дала, будь «она» здесь. Молчание, в которое его речь по необходимости была направлена, в смысле ответов косвенно подразумевает больше, чем допускает человеческое воображение, — и это обстоятельство наделяет монталевскую «ее» несомненным превосходством. В этом отношении Монтале не напоминает ни Т. С. Элиота, ни Томаса Харди, с которыми его часто сравнивали, но скорее Роберта Фроста «нью-гэмпширского периода» с его представлением, что женщина была сотворена из мужского ребра (иносказательное для сердца) не для того, чтобы быть любимой, не для того, чтобы любить, не для того, чтобы быть судимой, но для того, чтобы быть «твоим судьей». Однако, в отличие от Фроста, Монтале имеет дело с такой формой превосходства, которая есть fait accompli — превосходство in absentia, — и это пробуждает в нем не столько чувство вины, сколько сознание отъединенности: его личность в этих стихотворениях была изгнана во «внешнее время».

    Поэтому это любовная лирика, в которой смерть играет приблизительно ту же роль, какую она играет в «Божественной Комедии» или в сонетах Петрарки мадонне Лауре: роль проводника. Но здесь по знакомым строкам движется совсем иная личность; его речь не имеет ничего общего со священным предвкушением. В «Новых стихах» Монтале демонстрирует такую цепкость воображения, такую жажду обойти смерть с фланга, которая позволит человеку, обнаружившему по прибытии в царство теней, что «Килрой был здесь», узнать свой собственный почерк.

    Однако в этих стихах нет болезненного очарования смертью, никакого фальцета; о чем поэт говорит здесь — так это об отсутствии, которое проявляется в таких же точно нюансах языка и чувства, которыми когда-то обнаруживала свое присутствие «она», языка близости. Отсюда чрезвычайно личный тон стихотворений: в их метрике и выборе детали. Этот голос говорящего — часто бормочущего — про себя вообще является наиболее яркой особенностью поэзии Монтале. Но на сей раз личная нота усиливается тем обстоятельством, что лирический герой говорит о вещах, о которых знали только реальный он и реальная она, — рожки для обуви, чемоданы, названия гостиниц, где они когда-то останавливались, общие знакомые, книги, которые они оба читали. Из реалий такого рода и инерции интимной речи возникает частная мифология, которая постепенно приобретает все черты, присущие любой мифологии, включая сюрреалистические видения, метаморфозы и т. п. В этой мифологии вместо некоего женогрудого сфинкса существует образ «ее» минус очки: сюрреализм вычитания, и вычитание это, влияющее либо на тему, либо на тональность, есть то, что придает единство этому сборнику.

    Смерть — всегда песнь «невинности», никогда — опыта. И с самого начала своего творчества Монтале явно предпочитает песню исповеди. Хотя и менее ясная, чем исповедь, песня неповторимей; как утрата. В течение жизни психологические приобретения становятся неколебимей, чем недвижимость. Нет ничего трогательней отчужденного человека, прибегнувшего к элегии:

    Я спустился, дав тебе руку, по крайней мере по миллиону
          лестниц,
    и сейчас, когда тебя здесь нет, на каждой ступеньке —
          пустота.
    И все-таки наше долгое странствие было слишком коротким.
    Мое все еще длится, хотя мне уже не нужны
    пересадки, брони, ловушки,
    раскаяние тех, кто верит,
    что реально лишь видимое нами.

    Я спустился по миллиону лестниц, дав тебе руку,
    не потому, что четыре глаза, может, видят лучше.
    Я спустился по ним с тобой, потому что знал, что из нас двоих
    единственные верные зрачки, хотя и затуманенные,
    были у тебя.

    Помимо прочих соображений, эта отсылка к продолжающемуся одинокому спуску по лестнице напоминает «Божественную Комедию». «Xenia I» и «Xenia II», как «Дневник 71-го и 72-го», стихи, составившие данный том, полны отсылок к Данте. Иногда отсылка состоит из единственного слова, иногда все стихотворение — эхо, подобно № 13 из «Xenia I», которое вторит заключению двадцать первой песни «Чистилища», самой поразительной сцене во всей кантике. Но что отличает поэтическую и человеческую мудрость Монтале — это его довольно мрачная, почти обессиленная, падающая интонация. В конце концов, он разговаривает с женщиной, с которой провел много лет: он знает ее достаточно хорошо, чтобы понять, что она не одобрила бы трагическое тремоло. Конечно, он знает, что говорит в безмолвие; паузы, которыми перемежаются его строки, наводят на мысль о близости этой пустоты, которая делается до некоторой степени знакомой — если не сказать обитаемой — благодаря его вере, что «она» может быть где-то там. И именно ощущение ее присутствия удерживает его от обращения к экспрессионистским приемам, изощренной образности, пронзительным лозунгам и т. п. Той, которая умерла, также не понравилась бы и словесная пышность. Монтале достаточно стар, чтобы знать, что классически «великая» строчка, как бы ни был безупречен ее замысел, льстит публике и обслуживает, в сущности, самое себя, тогда как он превосходно сознает, кому и куда направлена его речь.

    При таком отсутствии искусство делается смиренным. Несмотря на весь наш церебральный прогресс, мы еще склонны впадать в романтическое (а следовательно, равно и реалистическое) представление, что «искусство подражает жизни». Если искусство и делает что-нибудь в этом роде, то оно пытается отразить те немногие элементы существования, которые выходят за пределы «жизни», выводят жизнь за ее конечный пункт, — предприятие, часто ошибочно принимаемое за нащупывание бессмертия самим искусством или художником. Другими словами, искусство «подражает» скорее смерти, чем жизни; то есть оно имитирует ту область, о которой жизнь не дает никакого представления: сознавая собственную бренность, искусство пытается одомашнить самый длительный из существующих вариант времени. В конечном счете искусство отличается от жизни своей способностью достичь той степени лиризма, которая недостижима ни в каких человеческих отношениях. Отсюда родство поэзии — если не собственное ее изобретениес идеей загробной жизни.

    Язык «Новых стихов» качественно нов. В значительной степени это собственный язык Монтале, но часть его обязана переводу, ограниченные средства которого только усиливают строгость оригинала. Кумулятивный эффект этой книги поражает не столько потому, что душа, изображенная в «Новых стихах», никогда не была прежде запечатлена в мировой литературе, сколько потому, что книга эта показывает, что подобная ментальность не могла бы быть первоначально выражена по-английски. Вопрос «почему» может только затемнить причину, поскольку даже в родном для Монтале итальянском языке такое сознание настолько странно, что он имеет репутацию поэта исключительного.

    В конечном счете поэзия сама по себе — перевод; или, говоря иначе, поэзия — одна из сторон души, выраженная языком. Поэзия — не столько форма искусства, сколько искусство — форма, к которой часто прибегает поэзия. В сущности, поэзия — это артикуляционное выражение восприятия, перевод этого восприятия на язык во всей его полноте — язык в конечном счете есть наилучшее из доступных орудий. Но, несмотря на всю ценность этого орудия в расширении и углублении восприятия — обнаруживая порой больше, чем первоначально замышлялось, что в самых счастливых случаях сливается с восприятием, — каждый более или менее опытный поэт знает, как много из-за этого остается невысказанным или искажается.

    Это наводит на мысль, что поэзия каким-то образом также чужда или сопротивляется языку, будь это итальянский, английский или суахили, и что человеческая душа вследствие ее синтезирующей природы бесконечно превосходит любой язык, которым нам приходится пользоваться (имея несколько лучшие шансы с флективными языками). По крайней мере, если бы душа имела свой собственный язык, расстояние между ним и языком поэзии было бы приблизительно таким же, как расстояние между языком поэзии и разговорным итальянским. Язык Монтале сокращает оба расстояния.

    «Новые стихи» нужно читать и перечитывать несколько раз если не ради анализа, функция которого состоит в том, чтобы вернуть стихотворение к его стереоскопическим истокам — как оно существовало в уме поэта, — то ради ускользающей красоты этого тихого, бормочущего и тем не менее твердого стоического голоса, который говорит нам, что мир кончается не взрывом, не всхлипом, но человеком говорящим, делающим паузу и говорящим вновь. Когда вы прожили такую долгую жизнь, спад перестает быть просто еще одним приемом.

    Эта книга, конечно же, монолог; иначе и быть не могло, когда собеседник отсутствует, как это почти всегда и бывает в поэзии. Однако отчасти идея монолога как основного средства происходит из «поэзии отсутствия», другое название для величайшего литературного движения со времен символизма, движения, возникшего в Европе, и главным образом в Италии, в двадцатые и тридцатые годы, — герметизма. Следующее стихотворение, которое открывает данный сборник, является подтверждением главных постулатов этого движения и собственным его триумфом:

    Ты

    Обманутые авторы
    критических статей
    возводят мое «ты» в подобие института.
    Неужто нужно объяснять кому-то,
    как много кажущихся отражений
    в одном — реальном — может воплотиться?
    Несчастье в том, что, в плен попав,

    не знает птица,

    она ли это иль одна из стольких
    подобных ей.

    Монтале присоединился к движению герметиков в конце тридцатых годов, живя во Флоренции, куда он переехал в 1927 году из его родной Генуи. Главной фигурой в герметизме в то время был Джузеппе Унгаретти, принявший эстетику «Un Coup de Des» Малларме, возможно, слишком близко к сердцу. Однако чтобы полностью понять природу герметизма, имеет смысл учитывать не только тех, кто стоял во главе этого движения, но также того, кто заправлял всеми итальянскими зрелищами, — и это был Дуче. В значительной степени герметизм был реакцией итальянской интеллигенции на политическую ситуацию в Италии в 30-е и 40-е годы нашего столетия и мог рассматриваться как акт культурной самозащиты — от фашизма. По крайней мере, не учитывать эту сторону герметизма было бы таким же упрощением, как и обычное выпячивание ее сегодня.

    Хотя итальянский режим был гораздо менее кровожадным по отношению к искусству, чем его русский и немецкий аналоги, чувство его несовместимости с традициями итальянской культуры было гораздо более очевидным и непереносимым, чем в этих странах. Это почти правило: для того чтобы выжить под тоталитарным давлением, искусство должно выработать плотность, прямо пропорциональную величине этого давления. История итальянской культуры предоставила часть требуемой субстанции; остальная работа выпала на долю герметиков, хотя само название мало это подразумевало. Что могло быть отвратительнее для тех, кто подчеркивал литературный аскетизм, сжатость языка, установку на слово и его аллитерационные возможности, на звук, а не значение и т. п., чем пропагандистское многословие или спонсированные государством версии футуризма?

    Монтале имеет репутацию наиболее трудного поэта этой школы, и он, конечно, более трудный в том смысле, что он сложнее, чем Унгаретти или Сальваторе Квазимодо. Но несмотря на все обертоны, недоговоренности, смешение ассоциаций или намеков на ассоциации в его произведениях, их скрытые ссылки, смену микроскопических деталей общими утверждениями, эллиптическую речь и т. д., именно он написал «La primavera Hitleriana» («Гитлеровская весна»), которая начинается:

    Густое белое облако бешеных бабочек
    окружает тусклые фонари, вьется над парапетами,
    кроет саваном землю, и этот саван, как сахар,
    скрипит под ногами…

    Этот образ ноги, скрипящей по мертвым бабочкам, как по рассыпанному сахару, сообщает такую равнодушную, невозмутимую неуютность и ужас, что, когда примерно через четырнадцать строк он говорит:

    …а вода размывать продолжает
    берега, и больше нет невиновных, —

    это звучит как лирика. Немногое в этих строчках напоминает герметизм — этот аскетический вариант символизма. Действительность требовала более основательного отклика, и вторая мировая война принесла с собой дегерметизацию. Однако ярлык герметика приклеился к Монтале, и с тех пор он считается «неясным» поэтом. Всякий раз, когда слышишь о неясности, — время остановиться и поразмышлять о нашем представлении о ясности, ибо обычно оно основано на том, что уже известно и предпочтительно или, на худой конец, припоминаемо. В этом смысле, чем темнее, тем лучше. И в этом же смысле неясная поэзия Монтале все еще выполняет функцию защиты культуры, на сей раз от гораздо более вездесущего врага:

    Сегодняшний человек унаследовал нервную систему, которая не может противостоять современным условиям жизни. Ожидая, когда родится завтрашний человек, человек сегодняшний реагирует на изменившиеся условия не тем, что он встает с ними вровень, и не попытками противостоять их ударам, но превращением в массу.

    Это отрывок из книги «Поэт в наше время» — собрания прозы Монтале, которую он сам называет «коллажем заметок». Эти отрывки подобраны из эссе, рецензий, интервью и т. д., опубликованных в разное время и в разных местах. Важность этой книги выходит далеко за простое приоткрывание еще какой-то стороны пути поэта, если она вообще это делает. Монтале, по-видимому, последний, кто раскрывает внутренние ходы своей мысли, не говоря уже о «секретах мастерства». Частный человек, он предпочитает делать предметом своего рассмотрения общественную жизнь, а не наоборот. «Поэт в наше время» — книга, посвященная результатам такого рассмотрения, и акцент в ней сделан на «наше время», а не на «поэт».

    Как отсутствие хронологии, так и суровая прозрачность языка этих отрывков придают этой книге вид диагноза или вердикта. Пациентом или обвиняемым является цивилизация, которая «полагает, что идет, в то время как фактически ее тащит лента конвейера», но, поскольку поэт сознает, что он сам плоть от плоти этой цивилизации, ни исцеление, ни оправдание не предполагаются. «Поэт в наше время» — в сущности, обескураженный, несколько дотошный завет человека, у которого, по-видимому, нет наследников, кроме «гипотетического стереофонического человека будущего, неспособного даже думать о собственной судьбе». Это своеобразное видение безусловно выглядит запоздалым в нашем поголовно озвученном настоящем и выдает то обстоятельство, что говорит европеец. Однако трудно решить, которое из видений Монтале более устрашающее — это или следующее, из его «Piccolo Testamento», стихотворения, которое свободно можно сравнить со «Вторым пришествием» Йейтса:

    …лишь эту радугу тебе оставить
    могу свидетельством сломленной веры,
    надежды, медленней сгоревшей,
    чем твердое полено в очаге.
    Ты в пудренице пепел сохрани,
    когда огни всех лампочек погаснут,
    и адским станет хоровод,
    и Люцифер рискнет спуститься на корабль
    на Темзе, на Гудзоне, на Сене,
    устало волоча остатки крыльев
    битумных, чтоб сказать тебе: пора.

    Однако что хорошо в заветах — они предполагают будущее. В отличие от философов или общественных мыслителей, поэт размышляет о будущем из профессиональной заботы о своей аудитории или из сознания смертности искусства. Вторая причина играет большую роль в «Поэте в наше время», потому что «содержание искусства уменьшается точно так же, как уменьшается различие между индивидуумами». Страницы этого сборника, которые не звучат ни саркастически, ни элегически, — это страницы, посвященные искусству письма:

    Остается надежда, что искусство слова, безнадежно семантическое искусство, рано или поздно заставит почувствовать свои отзвуки даже в тех искусствах, которые претендуют на то, что освободились ото всех обязательств по отношению к установлению и изображению истины.

    Это почти так же категорично, как может быть категоричен Монтале в своих утвердительных высказываниях об искусстве письма, которое он не обходит, однако, следующим замечанием:

    Принадлежность к поколению, которое уже не умеет ни во что верить, может быть предметом гордости для любого, убежденного в конечном благородстве этой пустоты или в ее некоей таинственной необходимости, но это не извиняет никого, кто хочет превратить эту пустоту в парадоксальное утверждение жизни просто ради того, чтобы приобрести стиль…

    Соблазнительно и опасно цитировать Монтале, потому что это легко превращается в постоянное занятие. У итальянцев есть свой способ в обращении с будущим, от Леонардо до Маринетти. Однако соблазн этот обусловлен не столько афористическим свойством утверждений Монтале и даже не их пророческим свойством, сколько тоном его голоса, который сам по себе заставляет нас верить тому, что он произносит, потому что он совершенно свободен от тревоги. В нем существует некая повторяемость, сродни набеганию волны на берег или неизменному преломлению света в линзе. Когда человек живет так долго, как он, «предварительные встречи между реальным и идеальным» становятся достаточно частыми, чтобы поэт свел определенное знакомство с идеальным и стал способен предсказывать возможные изменения его черт. Для художника эти изменения, вероятно, единственные ощутимые меры времени.

    Есть что-то замечательное в почти одновременном появлении этих двух книг; кажется, что они сливаются. В конце концов «Поэт в наше время» составляет наиболее подходящую иллюстрацию «внешнего времени», в котором обретается герой «Новых стихов». Это обратный ход «Божественной Комедии», где этот мир понимался как «то царство». «Ее» отсутствие для героя Монтале так же осязаемо, как «ее» присутствие для героя Данте. Повторяющийся характер существования в этой загробной жизни сейчас, в свою очередь, сродни Дантову кружению среди тех, кто «умерли как люди до того, как умерли их тела». «Поэт в наше время» дает нам набросок — а наброски всегда несколько более убедительны, чем законченные холсты, — того довольно перенаселенного спирального ландшафта таких умирающих и, однако, живущих существ.

    Книга эта не слишком «итальянская», хотя старая цивилизация дала много этому старому писателю. Слова «европейский» и «интернациональный» в применении к Монтале выглядят затертыми эвфемизмами для «всемирного». Монтале — писатель, чье владение языком происходит из его духовной автономности; таким образом, как «Новые стихи», так и «Поэт в наше время» есть то, чем книги были когда-то, до того, как стали книгами: хрониками душ. Вряд ли души в этом нуждаются. Последнее из «Новых стихов» звучит так:

    В заключение

    Я поручаю моим потомкам
    на литературном поприще — если таковые будут, —
    что маловероятно, зажечь
    большой костер из всего, что относится к
    моей жизни, моим действиям, моим бездействиям.
    Я не Леопарди, оставлю мало огню,
    жить на проценты — уже слишком много.
    Я жил на пять процентов, не превышайте
    дозу. А впрочем,
    счастливому — счастье.

    1977

    Перевод с английского ЕЛЕНЫ КАСАТКИНОЙ



    Источник: сайт журнала Иностранная литература (№ 12, 1996)







    Биография Бродского, часть 1                 Биография Бродского, часть 2       
    Биография Бродского, часть 3
    

    Карта сайта: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.

    Почта