Страницы сайта поэта Иосифа Бродского (1940-1996)

О музее Иосифа Бродского в Санкт-Петербурге, см. также 288, 671 ] Дружба с Ахматовой, см. также 198, 102, 239, 490, 539 ] Флоренция Бродского, музей Данте во Флоренции, см. также 328, 344, 351 ] Могила Бродского на кладбище Сан-Микеле, Венеция, см. также 319, 321, 322, 349, вид на могилу Бродского из космоса 451 ]
Спорные страницы


Коллекция фотографий Иосифа Бродского





Иосиф Бродский.

Компьютерная графика - А.Н.Кривомазов, Москва, март 2009 г.




БИОГРАФИЯ ИОСИФА БРОДСКОГО (3)

А.Н.Кривомазов, к.ф.-м.н., ген. директор ООО «ИНТЕРСОЦИОИНФОРМ»

1972-1987 (15 лет)

О первых днях эмиграции Бродский вспоминал: «Я приземлился 4 июня 72-го года в Вене, меня встретил Карл Проффер, который преподавал в Мичиганском Университете. Он спросил: "Что ты собираешься делать?" Я говорю: "Понятия не имею". – "Как ты относишься к тому, чтобы стать poet in residence[15] в Мичиганском Университете?" – "С удовольствием". Это избавило меня от массы размышлений. Там были другие предложения – из Англии, из Франции, но Мичиган был первым. А кроме того, я понял, что происходит довольно большая перемена обстоятельств. В том, чтобы остаться в Европе, был определенный смысл и шарм, но было бы и фиктивное ощущение продолжающейся жизни. И я подумал: если уж происходит перемена, то пусть она будет стопроцентная. В Анн Арборе я провел в общей сложности шесть лет. <...> И я понял, что у меня тут есть воспоминания. Это происходило и раньше в разных других местах Штатов, но в миниатюрном варианте. И я подумал: вот эти постоянные вопросы – когда ты вернешься в Россию и так далее; в некотором роде: зачем? В некотором роде зачем возвращаться в Россию, если я могу вернуться в Анн Арбор? Этот уровень прошлого у меня есть и тут».

О своем пребывании в Вене Бродский вспоминал: «Я очень ясно помню первые дни в Вене. Я бродил по улицам, разглядывал магазины. В России выставленные в витринах вещи разделены зияющими провалами: одна пара туфель отстоит от другой почти на метр, и так далее... Когда идешь по улице здесь, поражает теснота, царящая в витринах, изобилие выставленных в них вещей. И меня поразила вовсе не свобода, которой лишены русские, хотя и это тоже, но реальная материя жизни, ее вещность. Я сразу подумал о наших женщинах, представив, как бы они растерялись при виде всех этих шмоток. И еще одно: как-то я плыл из Англии в Голландию и увидел на корабле группу детей, ехавших на экскурсию. Какая бы это была радость для наших детей, подумалось тогда мне, и ее украли у них навсегда. Поколения росли, старели, умирали, ничего так и не увидев...»

Иосиф Бродский в 1972 году в Лондоне на международном
фестивале поэзии. Рядом - У.Х.Оден, крайний слева Стивен Спендер.

В США Бродский в полной мере реализовал все те возможности творческого и карьерного роста, а также издательской активности, которые ему предложили двухсотлетняя демократия, сверхразвитые рыночные отношения и чрезвычайно мощная система поддержки университетского образования. Его исключительный творческий потенциал и эффективная система постоянного самообразования привели к быстрому освоению письма на языке новой родины – английском, при этом стихи и проза Бродского на английском языке явились таким же общепризнанным выдающимся вкладом в мировую культуру, как и его сочинения на русском языке. Свою задачу как писателя в 1972 г. он видел в безраздельном служении своему призванию: «Но мне все таки кажется, что чем сильнее писатель сосредоточивается на своей собственной работе, чем глубже в нее погружается, тем большего он достигает с точки зрения литературы, эстетики и, конечно, политики».

Через месяц после приезда в США, 9 июля 1972 г. Бродский прибыл в Анн-Арбор, где занял должность приглашенного профессора на факультете славистики (tenured professor in the Slavic Department) Мичиганского университета, где девять лет занимал эту должность вплоть до отъезда на постоянное жительство в Нью-Йорк в 1981 г. Он читал курс лекций по истории русской поэзии, русской поэзии 20 века, теории стиха, вел семинары, принимал экзамены у будущих американских славистов.

В Анн-Арборе поэт сменил несколько домов и несколько улиц. О первом доме он вспоминал: «Я поселился на Marlboro Street, в коттедже. Снял себе такой большой дом, предполагая, что родителей отпустят, и чтобы для них было место. Это была, как выяснилось, иллюзия».

Марии Моисеевие и Александру Ивановичу Бродским не разрешили выехать к сыну по просьбе медиков (Бродский, как сердечник, нуждался в особом уходе), как не разрешили Бродскому приехать в Ленинград на похороны матери (1985) и отца (1986). Это в значительной степени сказалось на его позднем нежелании прихать в родной город в 90-х годах.

Там же, в Анн-Арборе в 1972 г. вышел его сборник русских стихотворений и поэм «Остановка в пустыне» – первый самостоятельный сборник Иосифа Бродского, в составлении которого он проявил чрезвычайную придирчивость и высокую требовательность. В 1973 г. вышел том избранных стихотворений Иосифа Бродского, переведенных на английский язык профессором Джорджем Клайном. Уже в год приезда в Америку Бродский дал первые запоминающиеся интервью. Американские собесед­ники, как правило, совершенно не чувствовали, что имеют дело с самоучкой, с по­мощью самообразования далеко перешагнувшим университетские горизонты: «Брод­ский демонстировал беспредельные познания в мировой литературе, искусстве, музы­ке и других интересующих его областях» (Анн-Мари Брамм).

В 1972 г. на Рождество впервые посетил Венецию и навсегда полюбил этот город, отчасти внешне похожий на Ленинград, но с совершенно другой аурой многовековой истории и культуры. Обилие материала, который требует постижения и осознания, возможно, наводило его на мысль о творческом послушании. «Мне часто приходит на память картина, свидетелем которой я однажды оказалась: в старинном венецианском палаццо на званом вечере Бродский стоит перед одним из гостей (местным композитором) и в чем-то убеждает его, как учитель школьника. “The dignity of man...” — я прислушиваюсь. “The dignity of man, — страстно внушает Бродский итальянскому маэстро, — consists in his obedience”. “Достоинство человека состоит в его послушности”» (О.Седакова).

В 1974 году Бродский написал пронзительное стихотворение «Над восточной рекой», которое прокомментировал так: «Это меня Мичиганский университет на один семестр отпустил в Нью-Йорк, в Квинс-колледж. Я снимал квартиру на Upper East Side, на углу 89-й или 90-й улицы и Йорк авеню. Как раз над Ист Ривер, поэтому – "Над Восточной рекой". Почему так мало стихов о Нью-Йорке? Я думаю, он так или иначе упоминается где-то еще, обиняками. То место, в котором живешь, принимаешь за само собой разумеющееся и поэтому особенно не описываешь. А в остальные места совершаешь вроде паломничества. Нью-Йорк я ощущаю своим городом – настолько, что мне не приходит в голову что-то писать о нем. И переселяться отсюда в голову не приходит, разве что обстоятельства могут вынудить. На сегодняшний день это для меня абсолютно естественная среда. Перефразируя Александра Сергеевича, Нью-Йорк – это мой огород. Выходишь на улицу в туфлях и в халате».

В 1975 г. к 200-летию США было написано программное стихотворение «Колы­бельная Трескового мыса» (с посвящением А.Б. – сыну Андрею). В 1977 г. Иосиф Бродский написал рецензию «География зла» на книгу А.И.Солженицына «Архипелаг Гулаг».

В 1978 г. после путешествия в Бразилию Бродским написано эссе «После путешествия, или Посвящается позвоночнику». В июле 1989 г. перед выпускниками Дартмутского колледжа произнес речь «Похвала скуке», вошедшую в книгу избранных эссе «О скорби и разуме» (1995). Бродского приняли почетным членом в Американскую Академию искусств, из которой он вышел в знак протеста против приема в нее Евгения Евтушенко.

В Нью-Йорке Бродский жил в небольшой двухкомнатной квартирке в Гринич-Виллидж. В свободные часы часто давал интервью журналистам – прямо в квартире. Вот как это выглядело: «Я беседовал с Иосифом Бродским в декабре 1979 года в его нью-йоркской квартире в Гринич-Виллидже. Он был небрит и показался мне усталым и озабоченным. Как раз в эти дни он должен был прочесть гранки очередного издания своего сборника "Часть речи" и сказал, что уже пропустил все мыслимые сроки. Пол в кабинете был завален бумагами. Я предложил перенести интервью на более удобное время, но Бродский предпочел не откладывать.

Все стены и вообще все свободное пространство в его небольшой квартире занимали книги, открытки, фотографии. На нескольких я увидел молодого Бродского, Бродского вместе с Оденом, Спендером, Октавио Пасом, с друзьями. Над камином висели две фотографии в рамках, под стеклом: портрет Анны Ахматовой и Бродский с сыном, оставшимся в России.

Бродский налил себе и мне по чашке крепчайшего растворимого кофе и расположился в кресле у камина. В течение трех часов он просидел, почти не меняя позы, положив ногу на ногу и слегка наклонив голову к плечу. Иногда он клал правую руку на грудь, но чаще держал в ней сигарету. В камине постепенно копились окурки. Он редко докуривал сигарету до конца и кидал окурок в камин не глядя.

Своим ответом на первый вопрос он остался недоволен и несколько раз предлагал заново начать запись. Но минут через пять он как будто перестал обращать внимание на включенный магнитофон – и даже на мое присутствие. Он увлекся, стал говорить все быстрее и оживленнее.

Голос у Бродского необычайно богатый, с отчетливым носовым призвуком. Надежда Мандельштам подробно описывает его во второй книге воспоминаний и заключает: "Это не человек, а духовой оркестр".

В середине беседы мы устроили перерыв. Бродский спросил, какое пиво я люблю, и вышел в ближайший магазин. Когда он возвращался, я услышал, как во дворе его окликнул кто-то из соседей: "Как дела, Иосиф? Ты, по-моему, теряешь в весе!" Бродский отозвался: "Не знаю, может быть. Волосы теряю – это точно". И добавил: "И последний ум, кажется, тоже".

Когда мы все закончили, Бродский показался мне совсем другим, чем четыре часа назад.

Усталое и озабоченное выражение пропало, он готов был говорить еще и еще. Но надо было возвращаться за письменный стол. "Я очень рад, что мы поработали", – сказал он мне на прощанье и проводил до дверей со своим обычным "Пока, целую!"» (С.Биркертс).

В 1977 г. в издательстве «Ardis» в Анн-Арборе были опубликованы два важнейших сборника стихотворений Иосифа Бродского «Конец прекрасной эпохи. Стихотворения 1964-71 / Сост. В.Марамзин и Л.Лосев» и «Часть речи. Стихотворения 1972-76 / Сост. В.Марамзин и Л.Лосев».

В полученном 14 мая 1977 г. ответном письме А.И.Солженицына Бродскому в первом же абзаце было выражено восхищение профессиональной работой поэта: «Ни в одном русском журнале не пропускаю Ваших стихов, не перестаю восхищаться Вашим блистательным мастерством. Иногда страшусь, что Вы как бы в чем-то разрушаете стих, — но и это Вы делаете с несравненным талантом».

К своему сорокалетию Бродский написал замечательное стихотворение, подводящее итог прожитому и оценку будущему:

Я входил вместо дикого зверя в клетку,

выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,

жил у моря, играл в рулетку,

обедал черт знает с кем во фраке.

С высоты ледника я озирал полмира,

трижды тонул, дважды бывал распорот.

Бросил страну, что меня вскормила.

Из забывших меня можно составить город.

Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,

надевал на себя что сызнова входит в моду,

сеял рожь, покрывал черной толью гумна

и не пил только сухую воду.

Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,

жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.

Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;

перешел на шепот. Теперь мне сорок.


Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

24 мая 1980

К 24 мая 1980 г., т.е. к сорокалетию Бродского, его друзьями был издан альманах «Часть речи», в который вошли, в частности, стихи Бродского, посвященные М.Басмановой: «Ты, гитарообразная вещь со спутанной паутиной / струн...», его эссе «Ленинград», написанное по-английски и переведенное на русский яызык Л.Лосевым, интервью Бродского Соломону Волкову под названием «Нью-Йорк: душа поэта».

В 1980 г. Бродский получил американское гражданство («Американским гражданином я стал в Детройте. Шел дождь, было раннее утро, в здании суда нас собралось человек семьдесят-восемьдесят, присягу мы приносили скопом. Там были выходцы из Египта, Чехословакии, Зимбабве, Латинской Америки, Швеции... Судья, присутствовавший при церемонии, произнес небольшую речь. Он сказал: принося присягу, вы вовсе не отрекаетесь от уз, связывающих вас с бывшей родиной; вы больше не принадлежите ей политически, но США станут лишь богаче, если вы сохраните ваши культурные и эмоциональные связи. Меня тогда это очень тронуло – тронут я и сейчас, когда вспоминаю то мгновение». – И.Б.).

29 февраля 1980 г. на литературном вечере в Миннесотском университете Бродский ответил на многочисленные вопросы слушателей. Он восхищался Чудаковым, охотно рекламировал Рейна, Кушнера, Дериеву, Гандельсмана.

В 1981 г. перенес операцию на сердце (шунтирование). Врачи запрещали ему много курить, но он продолжал это делать, непременно отламывая у крепких сигарет фильтры. (Согласно письму Галины Славской (США, пригород Вашингтона, Бетесде) от 16.02.2003, первый инфаркт Бродского имел место 13 декабря 1976 г. - см. письма Бродского В.Голышеву, Портфель, Ардис, 1996).

«В 1981 году он <...> прожил несколько месяцев в Американской академии в Риме, и это время оказалось для него очень плодотворным» (М.Бродская).

В 1983 г. в издательстве «Ardis» в Анн-Арборе опубликована книга лирики Иосифа Бродского «Новые стансы к Августе. Стихи к М.Б. 1962-82». В 1984 г. в том же издательстве опубликована пьеса Бродского «Мрамор».

В 1986 г. его английская книга «Less then one» признана лучшей литературно-критической книгой года в Америке.

Название поэтического сборника Иосифа Бродского 1987 года "Урания" – это, по его свидетельству, дань Баратынскому ("Поклонникам Урании холодной...").

В ходе жизни в Америке Бродского беспокоили постоянные проблемы с сердцем. К маю 1987 г. поэт перенес три сердечных приступа. Инфаркты залечивались в Пресвитерианской больнице (штат Нью-Джерси).

В 1987 г. поэт так оценивал свое изгнание: «Те пятнадцать лет, что я провел в США, были для меня необыкновенными, поскольку все оставили меня в покое. Я вел такую жизнь, какую, полагаю, и должен вести поэт – не уступая публичным соблазнам, живя в уединении. Может быть, изгнание и есть естественное условие существования поэта, в отличие от романиста, который должен находиться внутри структур описываемого им общества. Я чувствовал некое преимущество в этом совпадении моих условий существования и моих занятий. А теперь из-за всех этих «изменений к лучшему» возникает ощущение, что кто-то силой хочет вторгнуться в мою жизнь. <...> Как если бы ты на рынке, к тебе подходит цыганка, хватает за руку, пристально смотрит в глаза и говорит: «А теперь я тебе скажу, что будет...» Я привык жить в стороне и не хочу это менять. Я так давно живу вдали от родины, мой взгляд – это взгляд извне, и только; то, что там происходит, я кожей не чувствую... Напечатают меня – хорошо, не напечатают – тоже неплохо. Прочтет следующее поколение. Мне это совершенно все равно... Почти все равно».

В декабре 1987 г., в возрасте сорока семи лет, награжден Нобелевской премией по литературе (вслед за Буниным и Пастернаком он стал третьим русским поэтом, получившим Нобелевскую премию): «за всеохватное авторство, исполненное ясности мысли и поэтической глубины» (Бродский – один из самых молодых лауреатов Нобелевской премии за все годы ее присуждения).

Прочитанная им «Нобелевская лекция» стала (и остается) интеллектуальным и эстетическим бестселлером, трактующим проблему независимости творческой личности от социального окружения, духа преемственности и моральных обязательств, трагичности бытия и уроков истории грядущим поколениям.

В Нобелевской лекции Бродский утверждал: «Оглядываясь назад, я могу сказать, что мы начинали на пустом – точнее на пугающем своей опустошенностью месте. И что скорее интуитивно, чем сознательно, мы стремились именно к воссозданию эффекта непрерывности культуры, к восстановлению ее форм и тропов, к наполнению ее не многих уцелевших и часто совершенно скомпрометированных форм нашим собственным новым, или казавшимся нам таковым, современным содержанием.

Существовал, вероятно, другой путь – путь дальнейшей деформации, поэтики осколков и развалин, минимализма, пресекшегося дыхания. Если мы от него отказались, то вовсе не потому, что он казался нам путем самодраматизации, или потому, что мы были чрезвычайно одушевлены идеей сохранения наследственного благородства известных нам форм культуры, равнозначных в нашем сознании формам человеческого достоинства. Мы отказались от него, потому что выбор на самом деле был не наш, а выбор культуры – и выбор этот был опять-таки эстетический, а не нравственный».



[15] Дословно "поэт по месту пребывания" -- почетная должность с жалованьем, существующая в ряде америкаиских учебных заведений.


Биография Бродского, часть 1 Биография Бродского, часть 2    
Биография Бродского, часть 4


Карта сайта: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.

Почта