Страницы сайта поэта Иосифа Бродского (1940-1996)


Кадр из фильма "Прогулки с Бродским":
крылатый лев - символ Венеции - на колонне на площади Сан Марко...



"На первую свою зарплату в Америке я купил билет на самолет и прилетел в Венецию".
С тех пор, как Бродский вынужденно покинул родину, каждый год, на протяжении 20 лет,
он приезжал в этот мистический город на море...

Анна Ахматова

Венеция

Золотая голубятня у воды,
Ласковой и млеюще-зеленой;
Заметает ветерок соленый
Черных лодок узкие следы.

Сколько нежных, странных лиц в толпе.
В каждой лавке яркие игрушки:
С книгой лев на вышитой подушке,
С книгой лев на мраморном столбе.

Как на древнем, выцветшем холсте,
Стынет небо тускло-голубое...
Но не тесно в этой тесноте
И не душно в сырости и зное.

Август 1912


В Интернете много сайтов, посвященных Венеции.
На них опубликованы симпатичные снимки и тексты,
некоторые авторы черпали вдохновение в работах Бродского.
На этой страничке познакомлю с некоторыми такими сайтами.
Естественно - без комментариев (кроме самого простого - мне нравится!)







Источник: http://www.lartdoll.net/rus/gallery/Venice/Christmas_ru.htm






Источник: http://www.lartdoll.net/rus/gallery/Venice/BlackMan_ru.htm






Источник: http://www.lartdoll.net/rus/gallery/Venice/Carnival_ru.htm






Источник: http://www.lartdoll.net/rus/gallery/Venice.htm






Источник: http://www.lartdoll.net/rus/gallery/Venice/Casanova_ru.htm








Источник: http://www.lartdoll.net/rus/gallery/Venice/Waterm_ru.htm







Источник: http://www.lartdoll.net/rus/gallery/Venice/mask_ru.htm





Источник: http://italy-venezia.narod.ru/

Венеция
Достопримечательности

Площадь Св. Марка - Эта площадь является "фирменным" знаком города, тем самым местом, откуда туристы, как правило, начинают осмотр города. Площадь Св. Марка всегда была политическим центром Венецианской республики, воплощая ее могущество и дух ее независимости. И по сей день над собором Св Марка можно увидеть флагштоки, на которых раньше вывешивались флаги венецианских колоний: Мореи, Кандии и Кипра.


Собор Св. Марка - был возведен в 11 веке, и образцом для его строительства послужила церковь Апостолов в Константинополе, очертания его фундамента имеют форму креста. В соборе, помимо прочих уникальных вещей, имеется самый главный экспонат - Pala D'Oro. Это прямоугольник размерами 3 на 1 метр, весь осыпаный жемчугом, драгоценными и полудрагоценными камнями. Представить только, над его созданием работали в четыре этапа на протяжении 500 лет! Это стоит увидеть!


Флигель Наполеона - некоторые считают это сооружение самым непривлекаельным местом площади Св. Марка. Ранее на этом месте была церковь, но Наполеон велел снести ее и возвигнуть этот портал.

Башня Кампаниэле - первый камень в фундамент башни был заложен еще в 9 веке. Однако в 1902 году она рухнула от старости (и это 93 метра!), и была восстановлена в последующие 10 лет в первоначальном виде.

Часовая башня - Строительство башни было начато в 1496 году, а в 1506 году пристроены боковые части здания. Терраса была сооружена значительно позднее, в 1755 году. Над аркой находятся огромные часы, которые показывают не только время, но и фазы луны, а также движение солнца относительно знаков зодиака и времен года. Над часами лев -символ Венеции.

Вообще город Венеция - это одна большая достопримечательность, как и многие итальянские города и очень трудно посоветовать несколько мест, которые нужно посетить в первую очередь. Но Венеция не похожа на другие города, а потому больше ходите по самому городу и смотрите...

Источник: http://www.paneuro.ru/main/vinec/7.html



Карнавал в Венеции


Венеция. Одно имя этого удивительного, неповторимого европейского города рождает в сознании многих шлейф праздничных ассоциаций.


Венеция - это ежегодный карнавал, который кто-то очень удачно назвал "пробуждением души города". Туристические проспекты призывают нас раствориться в этом радостном, шумном, волнующем спектакле, обещая возможность "пожить в новом измерении". И в этом они правы, просто потому, что любой карнавал - это, прежде всего, веселая свобода, недоступная для большинства в течение большей части года.


Карнавал в Венеции - это десять дней перед началом Великого Поста, и эти десять дней поистине меняют мир. Вы можете встретить на улице гламурного франта в невероятно пестром и сложном наряде, стоимостью несколько тысяч евро, или бизнесмена, который идет по своим делам, закутавшись в плащ и закрыв лицо белой маской.


Кстати, именно белая маска и черный широкий плащ (tabarro) в сочетании c шелковой накидкой (bauta) и треугольной шляпой (tricorno) того же цвета являются компонентами одного из самых популярных во все времена венецианских карнавальных костюмов.


А еще участники празднества любят перевоплощаться в пьеро и коломбин, демонов и ангелов, рыцарей, мавров, турков, амазонок и звездочетов. Традиционные костюмы и атрибуты продаются повсюду: вы можете при желании быстро приобрести все необходимое для того, чтобы слиться с затейливо наряженной, многоцветной толпой. Но вы также можете выдумать и сотворить свое - непохожее, невиданное - и стать объектом пристального внимания глаз, поблескивающих в прорезях масок.


Улицы во время карнавала полны фокусников, жонглеров, шпагоглотателей, мимов, акробатов, клоунов и заклинателей змей. Хотите сами устроить представление для публики - пожалуйста, you are welcome. Основные места для такого рода перфоманса - это площади, названные именами различных святых: Campo San Marco, Campo San Luca, Campo San Barnaba, Campo San Margherita и другие. А дети традиционно собираются на площади San Polo, для особого, детского праздника. Кроме того, в многочисленных палаццо Венеции проводятся маскарадные балы.





В последние годы каждый карнавал в Венеции имеет заранее определенную тему, которая придает ему неповторимый характер и шарм. Например, в 1999 году темой было " 999 лет карнавалов и праздников в Венеции", а в 2001 - "Путешествия и путешественники". Карнавал 2003 года прошел под знаком Феллини, а в 2004 году он был посвящен Востоку и его культуре.







Источник: http://www.paneuro.ru/main/vinec/4.html?PHPSESSID=e1ac13380fb37df295dced769f78d678

Венеция
Город находится в четырёх километрах от "твёрдой земли" и в двух от открытого моря. Город расположен на 119 островах окружённых 150 каналами, которые соединены между собой 400 мостами. Все мосты в Венеции довольно высокие, что позволяет лодкам проходить под ними и при разливе воды. Основное передвижение в городе осуществляется по каналам, причём скорость очень ограничена, чтобы не разрушать набережные. Население современной Венеции насчитывает около 96 тысяч человек, из которых 20 тысяч - приезжие студенты, учащиеся здесь. Коренные жители постепенно перекочёвывают в материковый пригород Венеции - Местрэ, где насчитывается 175 тыс. человек, расположены фабрики, офисы и течёт обычная жизнь итальянского города.




Источник: http://botinok.co.il/node/34603



В настоящее время, Венеция, практически, превратилась в туристический городской спектакль. Сюда стекаются люди со всего земного шара, а большинство занятий местных жителей ориентированно на туризм.
Автомобильного транспорта в основной части Венеции не существует, так как просто нет проезжих улиц для его движения. Конечно, доехать до Венеции на машине можно, но сразу за мостом ее придется оставить, заплатив за парковку приличную сумму. Значительно удобнее добираться до Венеции с материка общественным транспортом, коим являются катера различного размера и пассажировместимости.

Источник: http://www.turist.ru/atlas/city/Venezia.full



Венеция

Сан-Марко


В самом центре Венеции расположена его главная площадь - площадь Сан Марко. Это так называемый салон под открытым небом. Глядя на неё, трудно себе представить, что в начале XII века здесь был всего-навсего луг, заросший травой.

В 1782 году на площади Сан Марко был организован бой быков в честь наследников российского престола, посетивших Венецию. В настоящее время на площади по-прежнему многолюдно. Старинные кафе гостеприимно распахнули свои двери для всех желающих. Самые знаменитые из них - Флориан и Куадри. Их посещают известные артисты и литераторы. Флориан, как мы уже упоминали, является первым кафе, открытым в Италии, а Куадри очень любил лорд Байрон.

Войдя на площадь, мы увидим прямо перед собой Часовую башню с маврами. Её центральная часть была построена между 1496-1499 годами по гениальному проекту Мауро Кодуччи. Боковые же дополнения достроил в 1755 году архитектор Джорджо Массари. На самом верху башни два мавра бьют молотками в колокол, а крылатый лев на синем звёздном фоне держит открытую книгу мира.

Мавры - условное название, по-итальянски их окрестили "mori", что переводится как "чёрные" или "тёмные", но на самом деле это бронзовые скульптуры пастухов, созданные в 1497 году скульптором Симонэ Кампанато. Со временем скульптуры покрылись тёмным налётом, поэтому жители города прозвали их "mori". В 1500-х годах Венецианская Республика простиралась до о. Кипра. Знакомство с исламскими государствами, в частности с турками и арабами, которых называли обобщённым термином "mori", имело большое влияние на венецианское искусство и заключало в себе символ врага, неизвестности и экзотики.


Крылатый лев является символом Святого Марка евангелиста, а с XII века и символом Венецианской Республики. Изображение льва может носить несколько значений. Когда он держит лапу на раскрытой книге (Евангеле) - символ носителя мира. Если книга закрыта - лев идёт с войной. Обычно он возвышается рядом с морем, показывая, таким образом, военную силу Венеции. Когда же задние лапы льва находятся в воде, а передние на земле - символизирует Венецию как владычицу моря и суши.

Если мы подсчитаем, то 2 февраля 1999 года исполнилось 500 лет со дня постройки Часовой башни. Специально к этой дате, после двухлетней реставрации, 30 января 1999 года по Большому каналу на гондолах привезли циферблат часов двухметрового диаметра, покрытый синей эмалью. Реставрация была сделана французской часовой фирмой Piaget.

На площади Сан Марко нельзя кормить голубей, можно только специальным кормом, продающимся здесь же. В этот корм добавляют вещество, после принятия которого, голуби не производят потомства. Таким образом, городские власти борются за санитарную чистоту Венеции.


На площади Сан Марко находится знаменитая Базилика, носящая имя святого. Её называют "Золотой жемчужиной". Особенно красива Базилика вечером, когда освещена прожекторами и сливаются в единое целое, золотые звёзды на синем фоне фасада со звёздным небом города, что даёт ощущение нереальной сказочной красоты.

История создания этого собора связана с легендой, рассказывающей о том, что в 828-829 годах тело Святого Марка евангелиста (проповедника Евангеле) было тайно привезено из египетского города Александрии. Два итальянских купца по имени Рустико да Торчелло и Буоно да Маламокко украли тело святого, покрыв его свиными тушами, для избежания контроля, привезли в Венецию.

Мусульмане не стали проверять запретное мясо. Вполне возможно, что эта легенда является правдой. Строительство Базилики Сан Марко началось в 1063 году, но поскольку Доже Фалиер боялся, что александрийцы потребуют назад тело святого, то в 1094 году было объявлено о так называемом чуде появления тела Святого в строящейся Базилике, носящей его имя. Это событие было отмечено церковной службой и большим народным праздником.

Базилика Сан Марка становится политическим и религиозным центром Венецианской Республики. Здесь короновались Дожи. После смерти их тела приносили сюда, поднимая на носилках 9 раз, в знак большого уважения и последнего салюта. Отсюда уходили в далёкие плавания прославленные венецианские капитаны, отсюда начал своё далёкое плавание Марко Поло, сюда собирался венецианский народ в горе и радости.


Собор Сан Марко сооружен в переплетении различных стилей : романского, византийского, готического, восточного. Венецианские купцы и моряки щедро одаривали её редким мрамором, золотом и различными заморскими подарками. Она несколько раз горела, восстанавливалась и дополнялась. Золотая мозаика на внутренних стенах Базилики ещё раз подчёркивает влияние Востока. Внутри находятся огромные позолоченные иконы, на которых изображена вся жизнь Святого Марка евангелиста.

Внизу на одной из фигур, присмотревшись, можно заметить, что голова нижнего персонажа несколько отличается от остальных. Объяснение очень простое - Доже приказал стереть оригинал и на его месте изобразить свой портрет.

Источник: http://www.paneuro.ru/main/vinec/6.html


Дмитрий Бобышев

***

                  Евгению Рейну

Крылатый лев сидит с крылатым львом
и смотрит на крылатых львов, сидящих
в такой же точно позе на другом
конце моста и на него глядящих
такими же глазами.

Львиный пост.

Любой из них другого, а не мост
удерживает третью существа,
а на две трети сам уже собрался,
и, может быть, сейчас у края рва
он это отживающее братство
покинет.

Но попарно изо рта
железо напряженного прута
у каждого из них в цепную нить
настолько натянуло звенья,
что, кажется, уже не расцепить
скрепившиеся память и забвенье,
порыв и неподвижность,
верх и низ,
не разорвав чугунный организм
противоборцев.
Только нежный сор
по воздуху несет какой-то вздор.

И эта подворотенная муть,
не в силах замутить оригинала,
желая за поверхность занырнуть,
подергивает зеркало канала
нечистым отражением.

Над рвом
крылатый лев сидит с крылатым львом
и смотрит на крылатых львов напротив:
в их неподвижно-гневном развороте,
возможно, даже ненависть любя,
он видит повторенного себя.

Март-апрель 1964


Источник: http://www.ruthenia.ru/60s/leningrad/bobyshev/lev.htm

Разработчик получил следующий комментарий к этому стихотворению
(Sent: Saturday, September 15, 2007 2:23 AM):

Стихотворение Бобышева, написанное весной 1964 года, не о Венеции. Оно об одном из мостов "Северной Венеции" - Петербурга.

Это Банковский мостик на Канале Грибоедова, украшенный четырьмя крылатыми львами.

Но напряжение цепей между ними явно символизирует напряженные отношения между четырьмя поэтами, сложившиеся после того, как Бобышев в роковые для Бродского дни милицейского преследования начал ухаживать за его невестой. Это ускорило арест Бродского.

Стихотворение написано весной 1964 года, в период второго суда над Бродским и его этапирования на Север. Ни печали, ни раскаяния Бобышев не чувствует. Что ж, это прекрасно подтверждено и пасквилем, которым он разразился через 38 лет, все еще сводя счеты с покойным поэтом ...

Галина Славская


Венеция

Самый знаменитый город восточной части Севера Италии - Венеция (население 318 тыс. человек). Этот город-сон живописали Байрон, Гете, Казанова, Тургенев, Хемингуэй.
Тесно застроенный роскошными старинными зданиями исторический центр расположен на 120 низких песчаных островах, соединенных 400 мостами и мостиками. Дворцы XV-XVIII веков выстроены в своеобразном венецианском стиле, в котором чувствуется влияние востока (венецианская готика образована из элементов готики и мавританского стиля).

Это всемирно известный город-музей, таинственный и незабываемый, со струящимися улицами-каналами, главной из которой является Большой канал.
Сердце Венеции - удивительно красивая площадь Пьяцца Сан-Марко, по которой львы летают, а птицы (множество особой важности голубей) ходят. Расположившись на вершине колонны, крылатый лев - геральдический символ Венеции - обозревает грандиозный собор Сан-Марко; каменное кружево дворца Дожей; вонзившуюся в небо колокольню, где Галилео Галилей в 1609 году установил свой первый телескоп.
У собора лежит камень для объявлений (pietra del banolo), на котором за многие столетия появлялись самые парадоксальные в мировой юриспруденции законы. Например, закон 1460 года повелевал венецианским гражданкам быть добрыми, ласковыми и побольше есть, чтобы приобрести пышные формы, распаляющие мужское сладострастие, дабы прекратить распространение гомосексуализма.
На острове Мурано находятся заводы, производящие знаменитое венецианское стекло; Бурано славится кружевами. На острове Сан-Микеле расположено утопающее в цветах кладбище, где покоятся влюбленные в Венецию Сергей Дягилев и Игорь Стравинский.
Основной транспорт в Венеции - речной трамвай, есть и речное такси, которое обойдется желающим прокатиться гораздо дороже. Исторический вид транспорта - 11-метровая, изогнутая в виде полумесяца гондола. Она сохранила без изменений изысканную форму и строгий черный цвет и предназначена в основном для туристов.
Система островов отгорожена от Венецианского залива Адриатического моря узкими и длинными островами-косами (Лидо и др.) и соединяется с материком двумя параллельными четырехкилометровыми мостами, один из которых железнодорожный. Прибывающие в Венецию автомобилисты оставляют свои машины в огромном гараже на площади Рима.
Всемирно прославленный венецианский карнавал исчисляет свою историю с 1094 года. С тех пор неизменно он длится 10 дней (с 6 по 16 февраля) от праздника Святого Стефано. Благодаря Джакомо Казанове начиная с XVIII века расширилась гамма костюмов, дополнивших скромные черные накидки и длинноносые маски.
У прекрасной Венеции много житейских проблем: наступление моря и угроза наводнений, дороговизна, отъезд жителей. За последние 100 лет уровень моря поднялся на 33 см, а город опускается на 5 мм в год. В нынешнем столетии наводнения (вызываемые сочетанием астрономических приливов с нагонами воды южными ветрами) были более частыми и сильными, чем за всю многовековую историю Венеции. Самый высокий из известных уровень воды (166 см) зафиксирован в 1979 году. Венеция - самый стареющий город в Италии, и в мире его уже называют "городом одних туристов".
«ХVIII век был веком маски. Но в Венеции маска стала почти что государственным учреждением. С первого воскресенья в октябре и до Рождества, с 6 января и до первого дня поста, в день св. Марка, в праздник Вознесения, в день выборов дожа и других должностных лиц каждому из венецианцев было позволено носить маску. В эти дни открыты театры, это карнавал и он длится, таким образом полгода… В маске покупают рыбу, защищают процессы, делают визиты. В маске можно все сказать и на все осмелиться; разрешенная Республикой маска находится под ее покровительством. Маскированным можно войти всюду: в салон, в канцелярию, в монастырь, на бал, во дворец, в Ридотто… Маска, свеча и зеркало – вот образ Венеции ХVIII века».

Источник: http://www.paneuro.ru/main/vinec/



Венеция – самый странный и непонятный город в мире.

Возникший на топких, болотистых островах, город не просто влачил обычное существование прибрежного торгового портика, но стал одной из самых могущественных и ярких империй раннего средневековья.

Венеция – это 118 разбросанных в лагуне островов, которые люди не просто соединили мостами и переправами. Острова срослись в единый организм, превратились из обособленных клочков суши в целостный и восхитительный город.

Многовековая история успеха Венеции позволила городским властям вкладывать очень большие по тем веменам деньги в обустройство и архитектуру города.

С этого наследия сегодня снимают дивиденды местные жители, встречая и обслуживая миллионы туристов, желающих своими глазами увидеть рукотворное чудо.

Но этот сайт не о дне сегодняшнем Венеции. Это экскурсия в прошлое города, в историю Италии.

Кому-то покажется странным, что от Венеции мы обратились к Петербуру. Но разве не Петербург со времн Петра 1 называли Северной Венецией?

И, хотя царь пытался придать городу именно такой облик, но системы каналов не получилось, зато в целом Санкт-Петербург значительно превзошел своего итальянского тезку. Не удивительно, что общий поток туристов в наш город уже намного выше, чем в Венецию.

Источник: http://www.venetzia.ru/

Венецианский фестиваль существует 64 года

Первый международный кинофестиваль в Венеции состоялся в 1932 году. Тогда лучшие фильмы со всего мира пришли посмотреть 25 тысяч зрителей. Публика выступала и в роли жюри. Были выбраны "самый забавный", "самый трогательный" и "самый оригинальный" фильмы. Лучшим режиссером был признан Николай Экк.

В последнее время фестиваль проходит ежегодно, как правило, в конце лета - начале осени. В конкурсе могут участвовать только полнометражные художественные фильмы. Дополнительные условия: до Венецианского смотра кинокартины не должны были быть показаны на других фестивалях и вообще за пределами страны-производителя.


Главная награда итальянского киноконкурса – "Золотой лев" – присуждается лучшему фильму. Она вручается с 1949 года. До 1942 года главной кинопремией был "Кубок Муссолини", а в 1947-48 гг. - "Большой международный приз Венеции". Отечественные киноленты трижды завоевывали "Золотого льва". В 1962 году Андрей Тарковский покорил жюри фильмом "Иваново детство". В 1991 году в Советский союз из Италии привез почетную награду Никита Михалков, демонстрировавший на фестивале картину "Урга". Последним отечественным премированным "Золотым львом" режиссером стал Андрей Звягинцев со своим кинодебютом "Возвращение". Другими наградами в разные годы были отмечены картины и других советско-российских мастеров - "Весна" Григория Александрова, "Клятва" Михаила Чиаурели, "Адмирал Нахимов" Всеволода Пудовкина, "Гамлет" Григория Козинцева и другие.

Больше всего наград на фестивале в Венеции завоевал Лукино Висконти. Его фильмы в разные годы получили шесть призов, среди которых один "Золотой лев" за картину "Туманные звёзды большой медведицы". Неоднократно награждались работы режиссеров Луи Маля, Жан-Люка Годара, Роберта Флаэрти и Элиа Казана.


Источник: http://www.izbrannoe.ru/13346.html

Радовать глаз

Среда, 25 Апреля 2007 г. 12:30
Существует выражение "глаз радовать" или "глаз радуется", и хоть оно является вполне распространенным и устойчивым, все же, если вдуматься, может показаться странным, что именно этот орган способен выражать подобные эмоции.
Никогда вы не услышите "ухо радуется", а уж про "нос радуется" я вообще молчу.
У Бродского в "Набережной неисцелимых" я столкнулась с таким литературным приемом : автор, рассказывая о женщине, которая какое-то время занимала его мысли и будоражила воображение, называет её "картина" :
"Впервые я ее увидел несколько лет назад, в том самом предыдущем воплощении : в России. Тогда картина явилась в облике славистки, точнее, специалистки по Маяковскому"
Это сравнение женщины с картиной навело меня на следующие размышления.

Эссе "Набережная неисцелимых" создавалось Бродским на английском языке, перевод делался уже после его смерти, поэтому мне захотелось узнать, какое же слово использовал сам автор, описывая прелестную венецианку.
В английском варианте он называет ее "sight". Это несколько меняет дело.
Почему переводчик заменил "sight" словом "картина", не мне судить, но стало более понятно, что испытывал автор, глядя на эту женщину.
Наверно я бы перевела в данном случае "sight" как "видение" (мимолетное, как у Пушкина).
Бродский подробно описывает их встречу в Венеции, изысканность её одежды, пышность волос, изящность фигуры.
Именно об этой женщине Бродский сказал "Она была из тех, кто увлажняет сны женатого мужчины".
Венецианка была для него объектом, радующим глаз.
Глаз - основной орган, отвечающий за удовольствие. Да, нам нравится слышать шум прибоя, который так успокаивает нервы, или перебирать пальцами мелкую гальку. Но эти ощущения будут не так сильны, если шум прибоя будет доноситься из колонок магнитофона, стоящего в городской квартире, а галька лежит не на пляже, а, скажем, в цветочном горшке на подоконнике. Важно не просто осязать, обонять, слышать, но в первую очередь видеть.
Глаза устают от однообразия. Нам хочется в отпуск не просто чтобы не работать и спать подольше, тогда можно было бы оставаться в городе. Нет, мы мечтам именно сменить обстановку, чтобы глаз радовался, глядя на окружающую красоту, на то же самое море и звездное небо, которого совсем не видно в задушенном смогом городе.
Сам Бродский говорит, что красота утешает, поскольку она безопасна. Поэтому глаз бесконечно ищет источник красоты как источник утешения.
Глаз постоянно находится в поиске тех объектов, которые могут его обрадовать.
Это один из верных способов снять стресс - смотреть на то, что нравится.
Поэтому я люблю природу, новые города, мужчин, потому что мне нравится на них смотреть.
Да, я люблю смотреть на мужчин, но это не значит, что здесь сразу фигурирует прикладной интерес. Мне нравится наблюдать, как они курят, смеются, пьют кофе, как ослабляют галстучный узел, когда в комнате душно. Я с удовольствием отмечаю, как они по-разному реагируют на меня в зависимости от того, что на мне надето.И плечи сами расправляются, если они улыбаются, случайно встретившись со мной взглядом.
Я очень боюсь потухших, ничего не выражающих глаз, переставших находить в окружающем источник радости. И это касается не только мужчин. Всех.



Источник: http://mimo.ru/post37330864/



Вторник, 14 Августа 2007 г. 15:30 (ссылка)
В одном из романов Филипа Рота я прочла фразу, которая помогла мне понять не только смысл продажной любви в частности, но и смысл своевременности ухода вообще. Вот она "Мужчина платит не за то, что ты с ним спишь, а за то, что потом уходишь".

То есть, если разобраться, мужчина платит женщине легкого поведения не за ее умения и навыки, а за то, что после секса она непременно уйдет, а не останется валяться с ним в кровати, пить минералку и щелкать пультом от телевизора. Каким бы умопомрачительным ни был секс, острее всего будут воспоминания о нем только в том случае, если женщина уйдет. Если же она останется навсегда, будет ли он ей платить дальше? Я думаю, нет.

А теперь оторвемся от порочных связей и поговорим об уходе вообще.

Уход необходим природе, людям. Недаром мы гораздо трепетней относимся к тем, кто уже ушел из жизни и гораздо меньше тоскуем о живых. Реальность такова : стоит только человеку уйти из жизни, как о нем начинают говорить исключительно хорошее. "О мертвых либо хорошо, либо ничего". Боже, какая нелепость! Именно о живых надо хорошо, пока они еще живы, пока способны плакать и смеяться, и улыбаться в ответ на наши теплые слова. Но мы отыгрываемся на живых, подчас критикуя и осуждая, чтобы когда они умрут поминать их добрым словом. Я думаю, так происходит потому, что мы начинаем скучать. Если человек рядом, по нему трудно скучать, к нему начинаешь привыкать,а следовательно и видеть все раздражающие бугристости характера. Но стоит только человеку исчезнуть, как все шероховатости и недостатки полируются тоской по нему.

Источник: http://mimo.ru/


Источник: http://www.photoline.ru/photo/1100889224




Иосиф Бродский "Набережная неисцелимых"

"Повторяю: вода равна времени и снабжает красоту её двойником. Отчасти вода, мы служим красоте на тот же манер. Полируя воду, город улучшает внешность времени, делает будущее прекраснее. Вот в этом его роль во вселенной и состоит. Ибо город покоится, а мы движемся. Ибо мы уходим, а красота остаётся. Ибо мы направляемся в будущее, а красота есть вечное настоящее. Слеза есть попытка задержаться, остаться, слиться с городом. Но это против правил. Слеза есть движение вспять, дань будущего прошлому. Или же она есть результат вычитания большего из меньшего: красоты из человека. То же верно и для любви, ибо и любовь больше того, кто любит."


Источник: http://www.liveinternet.ru/users/fatal_lorelei/




Из всех городов, которые нам удалось посетить в эту поездку, самое сказочное впечатление на меня произвела Венеция. Построенный на сваях, город утром словно парит над лагуной в прозрачном воздухе, а вечером проступает сквозь мелкую сетку дождя. При ярком солнце окна дворцов кажутся украшением в зеркальной оправе воды.
До причала с речным трамвайчиком мы добрались рано, около шести утра. Попасть в город можно только по воде, весь автотранспорт остается на большом полуострове-рукаве. Набившись в слегка поржавелый баркас, отплываем навстречу неизвестности.
Запах моря, ветер в лицо! В какой еще город можно попасть, проплывая мимо огромных лайнеров, ведомых маленькими ботами? И вот наконец романтична и таинственна в утреннем тумане проступает Венеция. Самый красивый город в мире - этот титул, присвоенный Венеции, говорит о многом. И в то же время этот город не поддается описанию, его надо увидеть. По сравнению с Римом, Лондоном или Парижем Венеция город относительно молодой - основан в V веке. Однако немногие города под влиянием времени смогли сохранить свой облик нетронутым. Оказавшись в Венеции, оглядевшись вокруг, вдруг понимаешь, что ты в XIV -XV веках! Поражает именно остановившееся там время. Не прилизанный, не приглаженный, будто бы и не реставрированный, а вполне средневековый итальянский город. Терракотовые стены домов с облупившейся местами штукатуркой, окна с деревянными ставнями, зеленая мутноватая вода в каналах, узенькие улочки, по которым зачастую разойтись могут только два человека - все это создает неповторимую атмосферу.
Полное "погружение в Венецию" произошло, как только мы сели в гондолу. Стены домов, покрытые мхом в местах соприкосновения с водой, полузатопленные входы, ступени, уходящие в зеленую муть канала... Покататься на гондоле рекомендую обязательно. Удовольствие это недешевое, но если набирается шесть человек, то получается совсем недорого. Каналы - те же улицы со своим движением: где-то с трудом расходятся две гондолы, а где-то движение бурлит, как на проспекте.
Венеция - удивительный, чрезвычайно романтический город, всех впечатлений передать невозможно. Кому-то, быть может, хватило и дня, проведенного в ее стенах, а для меня стало ясно, что сюда нужно возвращаться снова и снова. После Венеции мы путешествовали по Италии, посетили Лазурный берег Франции. Много впечатлений принес переезд через Итальянские Альпы в Германию. Разные города, разные страны, но все настолько своеобразно и непохоже друг на друга, что вопреки опасениям увиденное ничуть не смешивалось в голове. Напротив, удивительно легко запоминались названия дворцов и церквей, улиц и площадей.


Источник: http://veneciya.onme.info/


ВАВИЛОН: Журналы...: Постскриптум, вып.7:
Виктор ТОПОРОВ: "Похороны Гулливера": [Памфлет]


Виктор ТОПОРОВ

Похороны Гулливера


        Постскриптум: Литературный журнал.

            Под редакцией В.Аллоя, Т.Вольтской и С.Лурье.
            Вып. 2 (7), 1997. - СПб.: Феникс, 1997.
            Дизайн обложки А.Гаранина.
            ISBN 5-901027-05-1
            С.282-296.


            ... Одна и та же компания в полсотни стариков и старух то в слякоть, то в гололедицу переползает с одного мемориального мероприятия на другое, из последних сил имитируя всенародную славу. Одни и те же люди - со сцены, с телеэкрана, сидя и стоя, - по третьему, по четвертому, по пятому разу пересказывают байки даже не в довлатовском, а в непроизвольно-хармсовском духе. Старухи сладострастно вспоминают "чудное мгновенье" ("я помню нашу свалку на комоде"), старики твердят: "Нас мало. Нас, может быть, трое", числя в составе великой троицы самого себя на пару с "Рыжим" и категорически запамятовав имя третьего. Потом они выезжают на Запад и делятся воспоминаниями с тамошними стариками и старухами - а у тех свои воспоминания, точно такие же. Журнал "Знамя" заводит на своих страницах ежемесячную "будку Бродского", в которой все те же старики и старухи как местного, так и эмигрантского розлива несут ту же самую околесицу. Не допущенные на страницы "Знамени" солируют (а допущенные - бисируют) в "Звезде". О такой малотиражной мелочевке, как "Литературное обозрение" или "Новое литературное обозрение", и говорить не приходится. Общее ощущение неловкости, более того, непристойности происходящего усиливается стараниями "интеллигентных" властей. В последние дни градоначальства в Санкт-Петербурге Анатолий Собчак открывает мемориальную доску на доме Мурузи и выписывает покойному поэту билет почетного гражданина города. Премьер-министр Черномырдин прибывает на похороны - и по запарке попадает в соседний зал, где отпевают крестного отца нью-йоркской мафии. Президент распоряжается в рамках собственной предвыборной кампании издать массовым тиражом двухтомник поэта. Неистовствуют новые литературные "генералы": Евгений Рейн умолкает только затем, чтобы предоставить слово Александру Кушнеру. На смену сыновьям лейтенанта Шмидта приходят "друзья" и поэтические соперники Иосифа Бродского.
            Парад пошлости. Салют бездарных амикошонских виршей. Триумфальная пляска живых мертвецов над неостывшим прахом. Охранная грамота, задним числом выписанная литературным недотыкомкам.
            Всего через несколько часов после смерти Бродского в одну питерскую и несколько зарубежных газет поступил по факсу многостраничный, диверсифицированный, стилистически изощренный некролог; все в нем (включая некоторые неточности) свидетельствовало: некролог был заготовлен впрок, еще при жизни поэта. И расторопного плакальщика трудно упрекнуть: в виртуальной реальности нашей литературы Бродский умер раньше, чем у себя в Нью-Йорке. Умер - или его убили примазавшиеся к нему пошляки, и чиновные, и бесчинствующие?.. Вопрос риторический. Само по себе воcприятие Бродского как живого классика было убийственно; классики, по определению, не бывают живыми. Бродского - по меньшей мере с момента присуждения ему Нобелевской премии, - в нашей стране воспринимали как мертвого. Так было удобнее всем, кто навязывал подобное восприятие.
            Судьба по-настоящему крупного поэта повсюду, а в России особенно, не только трагична, но парадоксальна и в своей парадоксальности (вопреки трагичности) иронична. И прижизненная, и посмертная. Сколько глупостей наговорено и написано, например, об Осипе Мандельштаме, изображаемом нынешними либеральными борзописцами как рьяный тираноборец. Десятилетиями в мутной пене полощут имя и страсти Марины Цветаевой. Либеральные приверженцы существующего режима и красно-белые патриоты от литературы рвут друг у друга наследие Клюева и Есенина... И все же случай Бродского уникален. Уникален, не в последнюю очередь, и потому, что сомнительная сакрализация и заведомая мифологизация (и та и другая зиждутся и на завышении, и на понижении одновременно) начались при жизни поэта и миновали станцию Смерть, даже не сбавив (но и не увеличив) скорости, - миновали так, словно этой станции не было вовсе.
            Иосиф Бродский начинал как поэт одной питерской литературной компании. Как самый молодой и самый сильный поэт компании, что, впрочем, даже в те годы звучало не слишком комплиментарно. Потому что сама компания была если не второсортной, то заведомо заурядной - и на фоне уже гремевших в стране и в мире "эстрадных" москвичей, и в присутствии дебютировавших одновременно с нею Глеба Горбовского и Виктора Сосноры. Так, книжные мальчики, тихие пьяницы и при случае бабники, умеренные острословы и еще более умеренные стихотворцы, искавшие покровительства старших, что подлинным поэтам не свойственно, неизменно почтительные "ахматовские сироты". Все они, за исключением, понятно, самого Бродского, переросшего их стремительно и бесконечно, вели в последующие десятилетия потаенное паралитературное существование (грамотно, то есть без стыдобищи, приспособленческое) - и выскочили, как постаревшие черти из табакерки, лишь заслышав обращенные к ним снисходительно-призывные слова нобелевского лауреата. "Когда я спал без облика и склада, я дружбой был, как выстрелом, разбужен", - эти мандельштамовские строки в полной мере относятся к "друзьям" Бродского, спавшим без облика и склада - и разбуженным выстрелами пробок "Клико" на стокгольмской церемонии, а затем принявшим предложенный им мизинец за дружеское рукопожатие. Рукопожатие равных.
            Многие из них мало-помалу перебрались за границу, там же - методом многоступенчатых замужеств - очутились былые собутыльницы и вдохновительницы, сделавшись за бугром изучательницами творчества Бродского. Возникла некая международная среда - от Ленинграда и Вильнюса через Париж, Лондон, Бостон аж до Лос-Анжелеса, - среда, которую не столько соединяло, сколько собирало воедино астральное тело Бродского. Живое или метрвое тело - вот это-то никакого значения не имело. Более того, впоследствии выяснилось, что с мертвым дело иметь даже удобней.
            Творческий и жизненный путь Бродского более или менее достоверно описан и засвидетельствован многими - и повторять общеизвестное нет смысла. Ограничусь несколькими сопутствующими наблюдениями и уточнениями.
            Во-первых, Бродского откровенно тяготила шумиха вокруг суда над ним со всеми последующими перипетиями. Испытывая естественную благодарность к своим "заступникам" (так, он с каждой оказией передавал привет моей матери, бывшей его адвокатом на злополучном процессе) и к людям, навещавшим его в Норинском (главным образом, все те же "ахматовские сироты"), он старательно дистанцировался от гипертрофированного внимания к данной теме. И, соответственно, все стенограммы и контрстенограммы, воспоминания о судье Савельевой, Константине Лернере и младшем Воеводине бесконечно докучали ему. Равно как и статус жертвы режима. Предполагая новый арест, он, по свидетельству мемуариста, просил ни в коем случае не хлопотать за него. И едва ли это была рисовка.
            Во-вторых, отъезд Бродского за рубеж был, вопреки многим свидетельствам, не совсем вынужденным. Если не считать вынуждающими обстоятельствами нравственный и творческий ригоризм, присущий самому поэту. Один раз обжегшись, режим (даже в своей примитивно-жестокой ленинградской версии) был склонен пойти на компромисс. Смерть академика Жирмунского перечеркнула надежду на книгу "Поэты-метафизики" в серии "Литературные памятники", выпуск которой давал Бродскому шанс полностью легализоваться через поэтический перевод, но переводную работу он, тем не менее, получал. Сборник его стихотворений под названием "Зимняя почта" был подготовлен в издательстве "Советский писатель"; дело застопорилось лишь из-за того, что в издательстве отказались печатать большие поэмы, а в их отсутствие не хотел выпускать сборник сам поэт. И вместо "Зимней почты" Иосифа Бродского вышло "Письмо" Александра Кушнера. Так впервые - но сразу с пародийной остротой - сопряглись эти два имени.
            Компромисс с властью был возможен. Тем более, что на этот компромисс (на куда менее почетных для себя условиях) пошли остальные члены компании. И возможно поэтому допустить, что эмиграция представляла собой попытку бегства не только от власти, но и от компании, носившейся с Бродским как с писаной торбой, но назойливо водружавшей "торбу" себе на спину.
            В-третьих, отъезд Бродского имел свеобразную ауру. В семидесятые-восьмидесятые, прощаясь с уезжающими друзьями, мы прощались с ними навсегда (если, конечно, сами не сидели на чемоданах), проводы становились поминками, да и сами отъезжающие испытывали своего рода "малую смерть", прерывая (казалось, навеки) многолетние связи и отбывая словно бы не в другую страну, а в иной мир. И когда мы потом - с оказией, по зарубежному радио или на вороватом свиданье в Восточном Берлине (куда на день без визы пускали из Западного), "встречались" с эмигрантами, а применительно к людям пишущим - получали порой печатную продукцию их, - то воспринималось все это как нечто потустороннее. Ну, прокартавит по "Свободе" Вася Бетаки, ну, перескажут очередную забавность про Володю Соловьева или Наташу Шарымову, ну, сочинит что-нибудь непоправимо "талантливое" Игорь Ефимов... Да полно, невольно думали мы, тот ли это Бетаки? тот ли Соловьев? та ли Шарымова? тот ли Ефимов?.. Призраки это, привидения или, лучше сказать, прислышания.
            С Бродским все было иначе, хотя "малую смерть" он, конечно, тоже пережил. Ранние стихи оставались с нами - и в отрыве от погруженного "в заботы суетного света" автора - воспринимались в новой аполлонической красоте. Из-за рубежа поступали свежие стихи - и, по закону, впервые сформулированному Т.С.Элиотом, придавали дополнительную глубину прежним. А это (примерно 1972-1985) было время высшего поэтического взлета Бродского, время, когда метафизические и жизненные порывы пришли в его стихах к подлинной гармонии, замешанной на "равенстве". Поэтический самиздат в семидесятые и тем более в восьмидесятые сошел на нет (самопальные журнальчики не в счет: интерес к ним был чисто конъюнктурным - как к фактам привстающей на корточки контркультуры), и лишь стихи Бродского имели хождение в Ленинграде и, во вторую очередь, в Москве. Имели хождение, заучивались наизусть, декламировались и пелись (в том числе и те, что для пения явно не были предназначены) - поэзия Бродского была востребована, она воспринималась как здешняя и актуальная. В отличие, например, от стихов Ивана Елагина, которые (при всем совершенстве лучших из них) казались все-таки потусторонними. Поэзия Бродского воспринималась как здешняя, актуальная - и единственная. Во всяком случае, единственная, данная нам в развитии. Доступ к стихам Бродского был в те годы не намного сложнее, чем к творчеству Ходасевича или Мандельштама, и аудитория оказалась широка, может быть, даже чрезвычайно широка (другой вопрос, сколько это будет в конкретных цифрах). И только самые ленивые и невзыскательные удовлетворялись паллиативами, регулярно появлявшимися в советской печати за подписью Александра Кушнера, Глеба Семенова, Владимира Рецептера и многих других, перенявших нехитрую манеру адаптировать поэтику и тематику Бродского на проходном в печать уровне.
            Поэзия Бродского воспринималась и переживалась сравнительно широким кругом читателей полузапрещенного не в последнюю очередь потому, что ему (и, соответственно, его поэзии) удалось оторваться от изначально дюжинной компании сверстников, "коллег" и "единомышленников", обескураженно замолчавших на долгие годы или же принявшихся сочинять в стол нечто рукодельное и запредельное одновременно... Впрочем, я несколько перебарщиваю в негативных оценках. Скорее - нечто монотонно-салонное, нечто натужно-ненужное... Наезжал в Ленинград Евгений Рейн, собирал у кого-нибудь на квартире человек пятьдесят знакомых (тогда они еще не были стариками и старухами); выпив и закусив, громогласно читал целый вечер стихи и отбывал в Москву. Это были именины сердца для Рейна - и ритуальная посиделка для всех остальных. А на другой квартире - в компании поменьше и поискусственней - читал переводы из французских трубадуров Анатолий Найман. "Но чем я полностью задрочен", - такими словами изъяснялся у него в любви прекрасной даме трувер (так, каррикатурно, поэтика "Сонетов к Марии Стюарт" сквозила в ремесленных переводах). Полностью задроченный, но неизменно благодушный, на обеих посиделках тихо мурлыкал Владимир Уфлянд. У Александра Кушнера были свои проблемы...
            И все же популярность поэзии Бродского имела ограничения естественные, а вовсе не искусственные, сводившиеся к непечатанию. Стихи Бродского расходились из круга бесчисленных питерских стихотворцев непечатного, чуть печатного и - куда реже - полупечатного разряда (а практически каждый из них в той или иной мере испытал воздействие Бродского) и попадали в более широкую и более аморфную, но все же имеющую границы и контуры среду. Поклонниками и поклонницами Бродского стали питерские и московские интеллигенты, точнее - асоциально настроенные жители мегаполиса с выраженной литературной жилкой и с особо страстной любовью к русской словесности (по принципу: Пушкин - наше все). Отсюда проистекают два вывода.
            Во-первых, сами эти поклонницы и поклонники, пребывая в некотором ослеплении, склонны рассматривать поэзию Бродского не только как общенациональное духовное достояние (каковым она, бесспорно, является), но как обязательную часть русской литературы в ее вершинном ряду, как ее не только онтологическую, но и хрестоматийную составную, - и фальшивый повтор "Солнце русской поэзии закатилось", придуманный безвкусными "сиротами", воспринимается этой публикой как нечто вполне натуральное. Во-вторых, поэзия Бродского нашла своих поклонников еще в допечатном или "тампечатном" виде - и никакого качественного скачка в связи с тем, что ее начали издавать в России массовыми тиражами, не произошло и произойти не могло. Едва ли не каждый из уже задействованных поклонников Бродского скупил все вышедшие книги, включая Собрание сочинений, тогда как люди, "бродскоманией" изначально не охваченные, так и сохранили к поэзии нобелевского лауреата почтительный иммунитет. Хотя, конечно, славу, тем более заморскую, у нас любят - и многие приобрели книги Бродского из голого снобизма. Приобрели, пролистали, остались равнодушными - и поскорее поставили на полку. Первый том Собрания сочинений вышел тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров, второй - в сорок, третий - в тридцать, четвертый - в десять. Оставляя в стороне вопрос о качестве издания, отметим, что при отечественном неравнодушии к собраниям сочинений здесь просматривается вполне отрезвляющая тенденция!
            Вот эти десять тысяч плюс-минус случайные люди и есть, грубо говоря, истинное число поклонников поэзии Бродского. По западным меркам - страшно много; по отечественным - мало; в целом же, учитывая особость, повышенную субъективность и заведомую усложненность поэзии и поэтики Бродского, - нормально. Но когда мы - высокомерно и справедливо - говорим, что Бродский это не Евтушенко и не Высоцкий, стоит помнить, что это справедливо и в другом плане: его тиражи никогда не сравняются, да и не должны сравняться с тиражами указанных авторов. Или - чтобы не терять уровня - с тиражами Есенина и Блока.
            В такой оценке нет умаления. Но нет и натужной лести, во многом своекорыстной со стороны льстецов. "Я говорю про всю среду", - как сформулировал другой великий поэт для немногих - Борис Пастернак, получивший Нобелевскую премию. Получил ее и Бродский, но не тот Иосиф Бродский, которого мы знали до эмиграции и стихи которого воспринимали как адекватные собственным чувствам и эстетическим представлениям на протяжении долгих лет.
            Нобелевскую премию получили в последнее время и другие поэты: Дерек Уолкотт, Шимас Хини, Шимборская. То есть, "на наши деньги", примерно Роберт Рождественский, Евгений Винокуров, Маргарита Алигер. Ну, еще, правда, Чеслав Милош... Вполне мог бы ее получить (и чуть было не получил) Евгений Евтушенко...
            Причисление Бродского к сомнительному сонму нобелевских лауреатов стало для него не только не возвышением, но разве что не понижением. Нобелевских лауреатов среди поэтов много, а Бродский - один. Как уникальной оказалась, начиная с какого-то момента, и его роль негласного "министра литературы" и уж, во всяком случае, "министра поэзии" США, а следовательно, и всего Запада.
            В России же, с нашим всегдашним чинопочитанием и категорическим неумением жить в ситуации, "когда начальство ушло", Нобелевская премия была воспринята (пользуясь забытым клише) как окончательный и бесповоротный "знак качества". Более того, возник соблазн ввести Бродского на роль общенационального поэта - эдакого Пушкина и Некрасова в одном лице. Соблазн этот возник сразу на трех уровнях: у властей (по их всегдашней глупости); у старо-нового литературного истеблишмента (в целях подкрепления собственных прав и прерогатив; сравни "будку Бродского"); наконец - у "сирот", мотивы которых оказались двойственны: слепая любовь к поэту и вполне "зрячее" стремление обделать под шумок собственные делишки. Все это, взятое вместе, и обусловило катастрофический провал легализации и сакрализации стихов Бродского (именно стихов, потому что заочный статус ему придали вон какой - почетного гражданина!)...
            При всей разности судеб, творчества, гражданской позиции и мировоззрения обоих нобелевских лауреатов - Иосифа Бродского и Александра Солженицына - параллелизм читательского провала и там и тут не только несомненен, но и имеет во многом общие корни. Двум внесистемным и антисистемным выходцам из советской литературы решили придать статус ее даже не "генералов", а "маршалов" (а сама литература к этому времени стала постсоветской, не утратив, однако, решающие родовые черты). И оба - каждый на свой лад и по своим причинам - в той или иной мере поддались соблазну. Правда, у Бродского, в отличие от Солженицына, хватило силы воли и эстетического чутья не возвращаться на родину.
            Сегодняшняя - посмертная - ситуация объективно постыдна. Генеральство и маршальство Бродского, так согревавшее душу то снисходительно-ласковыми отзывами поэта о былых друзьях, то вещами куда более субстанциальными - приглашения на конференции и конгрессы, гранты, стипендии и т.д., - отныне пресеклось (халявный полет на похороны и сороковины в Нью-Йорк стал в этом плане последним аккордом оптимистической симфонии) и оказалось сразу же за исчезновением - позабыто; послышались иные голоса, начали просматриваться, и все отчетливей, другие цели... Бродский ушел в бессмертие, а бессмертием он - и пожелай этого - поделиться ни с кем не может. Как быть?.. И вот, похоронив Гулливера, лилипуты с любовью и восхищением вспоминают: он был крупным мужчиной. Ну, не крупнее меня, говорит, например, с телеэкрана Евгений Рейн, но все равно очень крупным. Мы с ним были одного роста, - встревает в разговор Александр Кушнер, - только он укатил в Блефуску, а я остался на родине, в Лилипутии.
            "...ощущение личной утраты вызвало, как ни парадоксально, желание спастись от этой тяжести, - признается на страницах "Часа пик" Виктор Кривулин. - Я начал писать и, оглянувшись вокруг, с удивлением обнаружил, что смерть Бродского стала как бы инъекцией творческой энергии. Вдруг начали писать все мои знакомые".
            Подобную "инъекцию творческой энергии" несколько по-другому описали поэты былых десятилетий: "Вот и все... смежили очи гении... Словно в опустевшем помещении, стали слышны наши голоса" (Давид Самойлов); "Загородил полнеба гений, не по тебе его ступени, но даже под его стопой ты должен стать самим собой" (Арсений Тарковский).
            Парадокс же, упомянутый Кривулиным, заключается лишь в том, что "гений смежил веки", а ваших голосов все равно не слышно. И "под его стопой" писалось куда лучше - зато в его отсутствие живется и дышится заметно комфортней.
            А вот - рядом с Кривулиным, - настроившись все на тот же лилипутский лад (Гулливер уже похоронен), умиротворенно рассуждает Владимир Уфлянд:
            "Что изменилось с его отъездом? В Ленинграде, нынешнем Петербурге, и сейчас, и тогда было очень много талантливых и способных людей, которые были не без амбиций. И когда Бродского, который явно и заслуженно претендовал на место первого поэта Петербурга, если не всей России, здесь не стало, все стремились занять его место. (Какое? Если место в центре компании, в центре "круга", то да, это справедливо. Но речь-то идет о том, что лилипуты решили разыграть между собой роль Гулливера. - В.Т.). Тот же Витя Кривулин успешно в этом продвинулся. Очень хорошо Витя Соснора в то время писал, Толя Найман, Женя Рейн, правда, он переехал в Москву. Был Дима Бобышев, он много позже уехал в Штаты. Я бы не сказал, что с исчезновением Иосифа исчезла из Петербурга литература и литература стихотворная, в частности".
            То есть Уфлянд, надо отдать ему должное, все-таки считает Гулливера самым высокорослым из лилипутов. Правофланговым поэтической Лилипутии. И выступает - сперва в Америке, потом на страницах "Звезды" - с сообщением "Традиция и новаторство в поэзии Иосифа Бродского". (А по аналогии вспоминается, как на недавнем чествовании академик Фурсенко сказал про академика Лихачева: "Ум, честь и совесть нашей эпохи").
            О том, что дело происходит именно в Лилипутии, свидетельствуют имена: Витя, Витя, Толя, Женя, Дима. Всем под, по или за шестьдесят, но у нас в Лилипутии так принято. Маленькая собачка до старости щенок.
            Хочется подчеркнуть хотя бы применительно к Уфлянду. Он, вне всякого сомнения, искренне любил Бродского (и тот платил ему тем же). Смерть Бродского для него - "огромный личный удар", как, с меньшей степенью достоверности, сказал о себе Кривулин. Откуда же этот пафос: у нас незаменимых нет? Откуда убеждение в том, что стая полуживых собак лучше мертвого льва?
            И, кстати, где в уфляндовском перечне Горбовский (в его терминологии, очевидно, "Глебушка")? Поэт, пусть и не оправдавший всех ожиданий, но единственный, кто, наряду с Бродским, самые высокие ожидания вызывал?
            И, чтобы покончить с мемориальной страницей "Часа пик", - ария московского гостя: снискавший международную славу своим умением кричать кикиморой Дмитрий Пригов невольно подытоживает "печали" питерских собратьев:
            "Для Ленинграда отъезд Бродского был его реальной метафизической смертью и, конечно, в глубоко положительном смысле".
            Некоторая невнятность рассуждения мешает понять, кто именно - поэт или город - умер "реальной метафизической смертью" и для кого это имело "глубоко положительный смысл", а так вроде бы все правильно.
            А вот (на страницах "Общей газеты") предается воспоминаниям Андрей Сергеев - переводчик-американист, здешний приятель Бродского, извлеченный из литературного небытия нелепым присуждением ему Букеровской премии:
            "...вот новый, ни на кого не похожий, крупный, замечательный и очень близкий мне поэт".
            Что ни слово, то перл. Особенно если читать восторженные эпитеты в обратном порядке. Впрочем, у Андрея Сергеева можно найти нечто по-лилипутски точное:
            "От друзей Иосиф почти ничего не требовал. Даже не всегда искал в них понимающего читателя. Требовал, чтобы они его не предавали, не делали пакостей".
            Или еще такое:
            "С одной стороны, Иосифа влекла литературная Москва, с другой - он не интересовался ни маститыми, ни эстрадными шестидесятниками, ни союзписательскими новичками, ни андерграундом. Не был читателем ни журнальной прозы, ни поэзии (то есть, по-видимому, общался исключительно с мемуаристом, у которого, по случайному стечению обстоятельств, брал заказную переводческую работу. - В.Т.). Самойлов, который ненавидел неэпигонские стихи, стал целоваться с Иосифом: за Иосифом стояла Анна Андреевна. Евтушенко, обладая гиперразвитым чутьем, сразу зазвал его к себе и стал хвастаться <...> собой: "Что вы обо мне думаете?" Иосиф сказал: "По-моему, Женя, вы говно". Евтушенко в истерике грохнулся на пол: "Как можно такое при моей жене!" Это рассказ Иосифа".
            И для сравнения:
            "Иосиф говорил со мной с милой открытой душой, но за словами я ощущал такой опыт, какого у меня не было. Он сильно возмужал, вырос, за ним стояла Америка. Но и этот разговор - по-прежнему обмен мнений, никоим образом не спор".
            То есть опять-таки: высоченный лилипут уехал в Блефуску, там "сильно возмужал, вырос", а гостю из заморской Лилипутии по-прежнему поддакивает - ведь идет все тот же "обмен мнений"!
            Каждый тянет одеяло на себя. Виленский профессор-физик Рамунас Катилюс публикует в мемориальном выпуске "Звезды" (#1. 1997) воспоминания о том, как поэт гостил у него, на задворках империи:
            "Иосиф Бродский впервые приехал в Литву во второй половине августа 1966 года - тридцать лет назад. Об этих днях я впервые рассказывал еще в мае 1990 года на вечере "Иосиф Александрович Бродский. Пятидесятая годовщина..." в актовом зале Публичной библиотеки им. М.Е.Салтыкова-Щедрина на Фонтанке. Текст этого собщения в июне того же года опубликовала легендарная тогда вильнюсская газета "Согласие" (#24 за 1990 г.). Теперь, после недопустимо ранней кончины Иосифа, настала пора снова вернуться к этой теме".
            Простим автору комическое выражение "недопустимо ранняя кончина" - пеняет он не читателю, а Господу Богу. Отметим, правда, что главный упор сделан не на поэта, а на "легендарную" газету "Согласие". Воспоминания называются "Иосиф Бродский и Литва" - и важна тут скорее опережающая зоркость Литвы...
            А вот, забравшись в "будку Бродского", берет слово Петр Вайль. Бродский и Дерек Уолкотт - сколько между ними, оказывается, параллелей! Оба нобелевские лауреаты, это раз; оба выросли на задворках разваливающихся империй... Это в шестидесятые-то? Но Вайля это не смущает: нам, рижанам... что тот нобелевский лауреат, что этот...
            В мемориальном номере "Звезды" помещено и эссе И.П.Смирнова "Урна для табачного пепла". Модные сегодня рассуждения о преступной природе творчества в параноидально-пародийной подаче могут оттолкнуть читателя (ср.: "Понять феномен Бродского без попытки разобраться в том, что есть преступление, нельзя... Бродский стал великим поэтом, когда сорвался угон самолета... Творчество Бродского преступно, хотя оно вовсе не легитимирует презрение к законам, как это было свойственно демонической поэзии Зла прошлого и начала нынешнего столетия..."). Но имеются здесь и такие строки: "Существует мнение о том, что Бродский был последним гениальным поэтом нашего века, человеком, рискнувшим захватить позицию, на которую мало кто в постмодернистскую эпоху покушался. Оно меня подкупает. В гениальность Бродского я поверил сразу и бесповоротно, когда услышал от него первые его стихи. Но не отвеченным при этом остается вопрос о том, что такое место гения в постмодернизме с присущими таковому: отрицанием субъектности и оригинальности, культом малых групп и плюрализма..." и т.д.
            "Не отвеченным" остается и другой вопрос: а постмодернизм ли у нас на дворе или постсовок? Или, страшно сказать, все тот же совок? И каково место гения в совке с присущими таковому: трусливой завистью, хамским амикошонством, оголтелым "чёсом", желательно на зарубежных гастролях? "Оказывается, Александр Семенович тоже любит конвертируемую валюту", - в сердцах написал Израилю Меттеру Сергей Довлатов. Именно они, Бродский и Довлатов, стали чем-то вроде КПП для устремившихся в США на заработки и за славой литераторов, никому не нужных и у себя на родине. Гостей из России в Америке называли "пылесосами": с такой жадностью они всасывали все, что не было привинчено к полу. Отчитать курс лекций в Мухосранске они не рвались - да и не ждал их никто на этих задворках империи, зато в Мухосранск-сити... в Мухосранск-вилледж... в Мухосранск-колледж... Благословения Бродского - а как отказать в заступничестве лилипуту? - было достаточно для одного-двух приглашений, а дальше литературные "пылесосы" принимались ориентироваться на местности. Бродский не был их крестным отцом ни в прямом, ни в мафиозном смысле слова; они, однако же, кивали на него как на литературного Мишку-япончика, а промеж себя, презрев былые обиды, дружили: американскую глубинку следовало бомбить не столько числом, сколько порядком. Естественному раздражению поэт дал выход лишь однажды:

        Не надо обо мне. Не надо ни о ком.
        Заботься о себе, о всаднице матраса.
        Я был не лишним ртом, но лишним языком,
        подспудным грызуном словарного запаса.

        Теперь в твоих глазах амбарного кота,
        хранившего зерно от порчи и урона,
        читается печаль, дремавшая тогда,
        когда за мной гналась секира фараона.

        С чего бы это вдруг? Серебряный висок?
        Оскомина во рту от сладостей восточных?
        Потусторонний звук? Но то шуршит песок,
        пустыни талисман, в моих часах песочных.

        Помол его жесток, крупицы - тяжелы,
        и кости в нем белей, чем просто перемыты.
        Но лучше грызть его, чем губы от жары
        облизывать в тени осевшей пирамиды.

            (Письмо в оазис, 1994)

            Адресат стихотворения, заблаговременно - через болтливого сам-третея - узнав о готовящейся публикации стихотворения в "Новом мире" (с посвящением - А.К.), рассвирепел настолько, что позвонил Бродскому через океан - публикацию необходимо было остановить. Объяснение выдалось забавным - вдвойне забавно, что его пересказал читателю (из "будки Бродского" в журнале "Знамя") сам потерпевший. Он искренне возмутился: за что? А услышал в ответ: но стишки-то хорошие... Какие там к черту стишки, когда на карту поставлена репутация?.. но стишки-то хорошие... Да я за тебя!.. Да ведь и меня!.. Я тоже жертва режима!.. но стишки-то хорошие...
            Хорошие "стишки" не могут быть неистинными. Хорошие "стишки" живут своей жизнью. А их адресат - цепляется за свое: для него "стишки" не способ жить, а способ жить хорошо.
            Адресат уломал нобелевского лауреата: стихотворение вылетело из подборки, а впоследствии было опубликовано без посвящения. Хотя не узнать героя нельзя.
            "Остановка в пустыне" - универсальная метафора поэтического бытия; а в оазисе лишь "облизывают губы от жары". Прости, старина, но ты не поэт - вот что сказано в этом стихотворении... С чувством (по-видимому, искренним) глубокого недоумения описывая этот эпизод, Александр Кушнер вспоминает лестные слова, сказанные о нем Бродским по другому поводу. С особым пиететом приводит отзыв о себе как о "поэте нормы". Хотя любой мало-мальски значимый поэт выламывается из норм, и главному редактору новой Библиотеки поэта следовало бы иметь об этом хотя бы самое общее представление. Он вспоминает о том, как в шестидесятые, на чтении в Доме композитора, Бродский, прослушав несколько строф Кушнера, выходит из зала. Но и это его не настораживает. Формально помирившись с нобелевским лауреатом, он исподволь готовит контрнаступление. И услышав презрительно-прекрасное: "Тень, знай свое место!", с эрудицией золотого медалиста и выпускника пединститута отвечает: "Ну, это мы еще посмотрим, кто из нас тень!" Отвечает до поры до времени про себя.
            Уже с февраля 1996 года поползли из московских литературных компаний странные слухи. "Роль Бродского непомерно выпячивается. Один из лучших поэтов поколения, да... Бывают поэты с судьбой и поэты без судьбы, вторые ничуть не хуже. Бродский уехал, а я остался. Но он читал меня. Помнил наизусть. Он мне подражал!"
            Все это в июле в несколько более витиеватой форме было изложено из "будки Бродского". Давалось понять, что вот мертвого Бродского "амбарный кот" наконец простил окончательно. Ну, написал человек скверные "стишки", так с кем не бывает!..
            Меж тем разыгрываемая льстецами при жизни Бродского партитура: Бродский - Пушкин, Кушнер - Баратынский, Рейн на пару с Уфляндом - коллективный Вяземский (на роль Лермонтова скрепя сердце пригласили Кривулина) теперь преобразилась. Кушнера в Пушкины не произвели, но вот Бродского в Баратынские понизили. Два таких Баратынских при несуществующем Пушкине. Который из них лучше? Да в общем-то оба Луя в одну цену.
            Ой ли?
            "Бродский и Кушнер" назвал опубликованную в новом поэтическом журнале "Невский альбом" статью Алексей Машевский. "Гулливер и лилипут"? "Моцарт и Сальери"? "Слон и моська"?.. Как бы не так! Состоящий в маленькой бандочке (по слову Юрия Трифонова) поэт и эссеист Машевский знает место и понимает задачу дня:
            "Выше я говорил об интеллектуализме стихов Бродского. Они и в самом деле производят впечатление медитаций, что заставляет сближать их с метафизической лирикой, скажем, Тютчева или Баратынского. Здесь, однако, сразу всплывает принципиальное отличие: у тех - мысль показана в ее развитии и становлении, чему соответствует поразительный динамизм каждого стихотворения. Бродский же, в сущности, не мыслит, а за счет лексики и интонации симулирует процесс раздумий. <...> Если Бродский решает задачу по "скрещению" русской и английской поэтических традиций, то область приложения творческих усилий Александра Кушнера - выявление и оживление всех    потенций, всех внутренних ресурсов отечественного стиха. Поэту каким-то чудом удалось соединить виртуозное владение классическими размерами с современной разговорной интонацией, с естественным человеческим голосом. Замечательное свойство: каждый раз, отталкиваясь от Мандельштама, Пастернака, Фета, Баратынского, Заболоцкого, Кузмина, Анненского (причем мы угадываем, ощущаем присутствие этой глубинной, я бы даже сказал интимной, связи), Кушнер всегда остается в стихах самим собой. Его поэтика узнаваема и "прилипчива": начинающие авторы, сами того не замечая, поддаются ее обаянию, не понимая, чем приходится платить за подобную классичность и кажущуюся простоту".
            А действительно, чем платят за подобный анализ? Отечески добрым словом в "Литературке"? Подборкой в "Новом мире"? "Причем мы угадываем, ощущаем присутствие этой глубинной, я бы даже сказал интимной, связи". Ведь не может же такое писаться начистоту и всерьез!
            Статье Машевского в "Невском альбоме" предшествуют пятнадцать стихотворений, написанных в августе 1995 года ее главным и единственным положительным героем. Они хорошо корреспондируют со статьей.

        Филипа Ларкина бы я любил, коль был
        бы англичанином, залог условный мил
        тем, что мечтателен. И все-таки заслуга
        моя: неплохо я его переводил,
        прибегнув к помощи внимательного друга.

            Здесь все на одинаковой "классической" высоте: стиль, слог, техника, пафос, глубина... Хотя нет, глубины на высоте не бывает. Значит, стиль, слог и смысл находятся на одинаковой глубине. Добавлю, немеряной.

        Человек говорит о жуке - в это время жук
        Залетает в окно. Совпаденья такие Юнг
        Называет синхронностью. Это смущает разум
        Ложная мотивация (радость или испуг?),
        С кресла нас поднимая, - и то, и другое - разом.

            Виртуозное владение классическими размерами в очередной раз соединено с живым человеческим голосом. Правда, чужим. С голосом Бродского, хотя и искаженным почти до неузнаваемости. Кушнеру принадлежит разве что рифма "жук-Юнг", понятно и ее происхождение: человек икнул и пукнул одновременно...
            Прочтите наконец стихи Кушнера открытыми глазами, по крайней мере стихи последнего десятилетия! Написанные без божества, без вдохновенья, но с непременной кражей, которую люди поделикатней назвали бы аллюзией, а люди поподмашистей - "интимной связью"...
            Кроме вторичности и неподлинности, стихам Кушнера присущ еще один - метафизический изъян. В них отсутствует внутреннее напряжение - и в сравнительно безобидных, и в совсем никудышных. В его сознание встроен "маячок" типичного советского поэта: качество жизни обеспечивается количеством строк. Сейчас, когда у Кушнера берут все подряд, это особенно удручающе заметно: он просто-напросто не может остановиться. Вдохновения нет - и не надо, поэтический мотив подменен банальным рассуждением, техника подражательна, ритм заемен, - но деньги-то платят! Работа идет на износ - результаты в любом журнале.
            Эта статья посвящена не феномену Кушнера, хотя он, право же, заслуживает отдельного разговора, - и не только литературно-критического, но и социо-психологического. Смолоду, как самый безобидный, будучи допущен в круг публикуемых стихотворцев, он затем, когда времена ужесточились, стал казаться засланным казачком - делегированным андерграундом в официальную литературу. За это ему прощалось многое. Он стал Пастернаком для бедных, Мандельштамом для бедных, он стал Ахматовой для бедных, но главное - он стал Бродским для бедных. Ведь поэзия классиков была завершенным и в общем-то известным феноменом - подражание ей не создавало иллюзии развития. Но Бродский жил, правда, по мере того, как он уходил в сторону умозрительных построений, подражать ему становилось все труднее...
            Кушнер местоблюстительствовал: когда Бродский был здесь, но его не печатали; когда он уехал; когда прославился за рубежом; когда протянул из-за океана нобелевский палец питерским лилипутам. И теперь, когда Бродского не стало, выбор лилипутам предложен нехитрый: или считать покойного рослым лилипутом, или объявить Гулливером (для начала - вторым) Кушнера. В этом направлении и ведется кропотливая разнообразная работа, точнее, работа идет сразу на два результата, потому что поэтическую Лилипутию устраивают оба.
            Стыдно, конечно. Стыдно и страшно. Эта статья написана с некоторым пережимом - прежде всего, в том плане, что многие ее фигуранты, судя по всему, сами не ведают, что творят; здесь же их поступки и высказывания интерпретируются как предумышленные. Вполне готов допустить, что на каком-то уровне сознания они испытывают истинную боль, истинное чувство потери, истинное (философское) одиночество после кончины Бродского. Но есть и иное, выраженное все тем же Кушнером: "Как чудно без него, а в кронах тьма какая!" То есть: если Бродского нет, то теперь в поэтической Лилипутии все позволено. И это, второе, во всей своей отвратительности, набирает силу - и все бесповоротней направляет оседланный хриплоголосыми и безголосыми старцами "Арго" в пучину презрения или равнозначного ему забвения. А на челне их и впрямь было немеряно.


              P.S.


              Бродский:

              "Вся история заключается в том, что взгляд на мир, который вы обнаруживаете в творчестве этих поэтов, стал частью нашего восприятия. Если угодно, наше восприятие - это логическое или, может быть, алогическое завершение того, что изложено в их стихах; это развитие принципов, соображений, идей, выразителем которых являлось творчество упомянутых вами авторов. После того, как мы их узнали, ничего столь же существенного в нашей жизни не произошло, да? То есть я, например, ни с чем более значительным не сталкивался. Свое собственное мышление включая... Эти люди нас просто создали. И все. Вот что делает их нашими современниками. Ничто так не сформировало - меня, по крайней мере, - как Фрост, Цветаева, Кавафис, Рильке, Ахматова, Пастернак. Поэтому они наши современники, пока мы дуба не врежем. Пока мы живы. Я думаю, что влияние поэта - эта эманация или радиация - растягивается на поколение или два".

      ("Звезда". 1997. #1).


              Александр Кушнер:

      Я смотрел на поэта и думал: счастье,
      Что он пишет стихи, а не правит Римом,
      Потому что и то и другое властью
      Называется, и под его нажимом
      Мы б и года не прожили - всех бы в строфы
      Заключил он железные, с анжамбманом
      Жизни в сторону славы и катастрофы,
      И, тиранам грозя, он и был тираном,
      А уж мне б головы не сносить подавно
      За лирический дар и любовь к предметам,
      Безразличным успехам его державным
      И согретым решительно-мягким светом.

      ("Звезда". 1997. #1).


              Евгений Рейн:

      Он говорил: "В шашлычной будет лучше",
      но я повел в знакомый "Арарат".
      Он рыжеват еще, и на лице
      нет той печати, что потом возникла, -
      печати гениальности. Еще
      оно сквозит еврейской простотою
      и скромностью такого неофита,
      что в этом "Арарате" не бывал.
      Его преследует подонок Лернер -
      мой профсоюзный босс по Техноложке,
      своей идеологией, своей коррупцией.
      И впереди процесс, с которого и начался
      подъем. Ну, а пока армянское сациви,
      сулгуни сыр, чанахи - жирный суп.
      Он говорит, что главное - масштаб,
      размер замысленный произведенья.
      Потом Ахматова все это подтвердит.
      Вдвоем за столиком, а третье место пусто.

      ("Звезда". 1997. #1).


        P.P.S.

                Не хотелось бы думать, что кто-либо согласится с этой статьей всецело. Редакция находит в ней утверждения бездоказательные, к тому же несправедливые - на иных страницах предвзятая враждебность ослепляет автора.
                А все-таки тут настоящая литературная злость - только очень грубого помола и с примесью нелитературной.
                Вы полагаете, что Александр Кушнер - поэт для бедных? Пусть так. Мы в самом деле бедны - и без него жили бы еще хуже, - а чудовищным титулом поэта для богачей награждайте кого хотите.
                Вы утверждаете, будто стихи про секиру фараона, который гонится по пустыне за подспудным грызуном, - хорошие, потому что однозначные - или однозначные, потому что хорошие? Будь по-вашему.

                Но вообще-то браниться чужими стихами, драться гробовой доской - не рыцарское дело.
                Но даже редакции "Постскриптума" не переделать В.Л.Т. Не мог он пасквиль от памфлета, как мы ни бились, отличить. А мы не могли не признать, что этот критик, пристрастный и бесцеремонный с личностями, - чувствует состав атмосферы как никто другой. Ведь это, увы, правда - что смерть Бродского слишком многих приободрила, приосанила - что даже едва ли не облегчения вздох послышался в нашей жалкой литературе...



        Источник: http://www.vavilon.ru/metatext/ps7/toporov.html


        Биография Бродского, часть 1                 Биография Бродского, часть 2       
        Биография Бродского, часть 3
        

        Карта сайта: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.

        Почта