Страницы сайта поэта Иосифа Бродского (1940-1996)

Для меня лично загадка: почему Бродский любил котов?
Его объяснения в фильме "Прогулки с Бродским" меня совершенно не устроили.




Опубликовано в журнале:
«Звезда», 2006, № 10
ПЕЧАТНЫЙ ДВОР


С.Гедройц
В.Соловьев. POST MORTEM. Запретная книга о Бродском
Фрагменты великой судьбы: роман с автокомментарием


В. Соловьев. POST MORTEM. Запретная книга о Бродском. Фрагменты великой судьбы: роман с автокомментарием. М.: Наталис; Рипол Классик, 2006.

Маразм - не тетка. Целует прямо в мозг. И слизывает, как помаду, слой нейронов, отвечающий за то, чтобы человек держался в образе, не выходил из роли, продолжал играть самого себя.

То есть он и продолжает - но текст отклеивается от губ, и выражение лица отстает от лица. Играть - он играет (как всякий смертный, пока он жив), играет все того же себя и все такого же (какого же еще? - впрочем, какого угодно, лишь бы не смешного), - не замечая, что защитное поле снято. Что он хуже, чем раздет, - он прозрачен. И, стало быть, не просто смешон, а вдвойне. Верней, в квадрате: на глазах у всех справляя, скажем, потребность самую естественную либо предаваясь любимой некрасивой привычке, принимать вид трагической задумчивости, как если бы это были, например, творческие акты. И даже себя уверять - и даже отчасти верить, что - никакого неприличия, все в порядке. И злиться, если отворачиваются. И если смотрят.

Прежде всего надо разъяснить, какой это Владимир Соловьев. Сам он - вероятно, скорее в шутку - беспокоится, как бы читатель не спутал его с одноименным философом. Это вряд ли. Но есть и телешоумен с такими же позывными, действительно популярный, - так вот, и шоумен тут ни при чем.

Это совсем другой Владимир Соловьев - проживающий в США, куда прибыл лет тридцать тому назад из Ленинграда с пересадкой в Москве.

Над репутацией, как черный флажок с черепом и скрещенными костями, реет слушок. В данном тексте сформулированный наподобие теоремы Ферма или загадки Сфинкса:

"Если Соловьев кагэбэшник, в чем сам тебе спьяну признался, как ты теперь утверждаешь, то почему, поц моржовый, ты тут же его не разоблачил перед общими знакомыми" и проч.

То есть наше внимание обращают на то, что слушок сомнителен. Вы предпочли бы, чтобы пациент просто опроверг его, и всё? Какой-нибудь обыкновенной фразой, прямой, без условных оборотов и от первого лица? Не дождетесь. Бедняга, приосанясь, качает башкой: пока еще нельзя, еще рано.

("...Об опасных этих связях я еще напишу, они того заслуживают, опасные эти связи, которые бог весть когда начались и бог знает чем еще кончатся...".) Да и какое ваше дело.

А зато, по-видимому, самое время предъявить нам другие фрагменты этой великой судьбы. Да будет нам известно, что приезжий испытал много на веку своем:

"Мне также смешно, как человеку, который имел достаточно мужества, чтобы вступить в рискованную и опасную конфронтацию с властями, выслушивать слабоумные инсинуации от..."

Что претерпел на службе за правду:

"В конце концов это я первым тридцать лет назад порвал с питерской бандочкой литературных головорезов и мароедов (sic! - С. Г.) (а теперь и мертвоедов - на чужой славе, себе в карман), приблатненной тогда гэбухой, - порвал буквально, физически и метафизически..."

Имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его. Или не на жизнь (что было бы чересчур буквально по Чичикову), а на литературную славу. Вот и эта книга - отчего, как вы думаете, она запретная? А оттого, что вышла каким-то чудом - питерские литературные головорезы шутить не любят: "издательство оказалось под угрозой выселения за одну только попытку ее издать". (Не верите? Думаете, заливает? Вам подавай подробности? Не дождетесь. Риск, наверное, слишком велик. И вместо подробностей - три строчки точек.)

А причина таких бедствий - блеск пера. Поскольку Владимир Соловьев имеет, знаете ли, обыкновение писать прозой, которая не уступает лучшим стихам Иосифа Бродского.

"Они потому еще боятся моей книги, что, написанная вровень с лучшими стихами героя, на которые она вся сориентирована, она закрывает жанр бросковедения (sic! - С. Г.)..."

Когда-то это была докупроза (полагаю, от слова "документ") - до того, как наш голубчик оседлал Смерть:

"Если честно, прозаиком я стал поздно, в 48 лет, осенью 1990 года, как следствие двойной потери - мамы и Довлатова (Ей же богу, так и написано: стал прозаиком как следствие. -

С. Г.). Некрофильский импульс. Смерть как вдохновение, Танатос как Пегас..."

С этого момента доку - побоку, и Владимир Соловьев предался чистому искусству ("Смерть И Б укрепила меня в моих планах..."), поскольку осознает свой долг перед населением Америки:

"Я здесь один, а потому обязан работать, в том числе за мертвых. В меру отпущенных мне сил. Таков стимул, если его из подсознанки вывести наружу".

Короче, сами видите: личность светлая. В собственных, по крайней мере глазах. Крупная личность.

А не какой-нибудь клоп постельный, переползающий с простыни на простыню в поисках интересных пятен - чтобы, значит, всласть поболтать о них с другими насекомыми. Типа: покойник-то был - не то что мы с вами - ну совсем никакой!

("Одна знакомая, у которой с И Б были "встречи такого рода", вспоминает их короткость - обычно недотягивал до среднестатистических пяти минут..." - "Жаловался на проблемы с эрекцией и спермой..." - "Он и сам переживал, что не может соответствовать жене, вдвое (плюс-минус) его младше, а виагра еще не была изобретена..." - "Связи были поверхностными, случайными, предпочитал по-быстрому..." И проч.)

Со стороны такой крупной, светлой, половозрелой особи, как Владимир Соловьев, согласитесь, было бы недостаточно красиво - погрузиться в чужую паховую область попросту, без затей.

Поэтому устроено так. Это как бы роман (точней - как бы мемуар), написанный как бы дамой. По имени Арина. Вообразим, что она дочь каких-то людей, с которыми Бродский, вообразим, дружил. А с юной Ариной этой, вообразим, кокетничал. И разговаривал с нею обо всем. То есть главным образом про секс. А она, предположим, записала его (то есть, понятно, Владимира Соловьева) высказывания и свои (то есть опять же Владимира Соловьева) суждения об этих высказываниях.

Такой художественный прием. Обеспечивает Владимиру Соловьеву свободу рук.

Во-первых, позволяет беспрепятственно ронять мерзкие предложения типа:

"И вместо вертевшегося на языке: "А если ты помрешь на мне от натуги?" (так и произошло, метафорически выражаясь, - слава богу, не со мной) смягчила, как могла, отлуп".

Во-вторых, позволяет, как видите, обращаться к Иосифу Бродскому на "ты" (Владимир Соловьев как таковой - не посмел бы).

"В разгар борьбы за Нобелевку возбужденный Довлатов передавал всем по секрету слова Сьюзанн Зонтаг:

- Им там дали понять, в их гребаном комитете, что у него с сердцем швах и он не живет (sic! - С. Г.) до их возрастного ценза.

Вот тебе и поспешили дать премию..."

Или:

"Кого ты терпеть не мог, так это соизмеримых, то есть конкурентоспособных авторов. Кого мог, мордовал, давил, топтал. Даже тех, кому помог однажды, мурыжил и третировал..."

"Литературный пахан, не в обиду тебе будет сказано, дядюшка..."

В-третьих, позволяет обозначать Иосифа Бродского - как бы деликатности для - типа вдруг это не Иосиф Бродский - простым овалом без точки. То есть не инициалом, а цифрой. Наверное, это для Владимира Соловьева интимное наслаждение - вместо слов "Иосиф Бродский" выводить

раз за разом ноль. А с Арины взятки гладки.

В-четвертых, позволяет Владимиру Соловьеву побаловаться при случае художеством: описать всякие там восторги девического онанизма - и самому, глядишь, передохнуть.

Хотя вы, разумеется, заметили, до чего скверный у этой Арины слог. Не девический. Какой-то сексотский, что ли:

"Хотя его окружение и состояло преимущественно из евреев, его гарем, напротив, носил интернациональный характер с весьма редкими, случайными вкраплениями соплеменниц..."

Даже как-то не веришь своим глазам, перечитываешь - нет, действительно, черным по белому: гарем носил характер.

Но какая разница. Главное, главное, хоть и в-пятых! - можно заполнять страницы и десятки страниц якобы прямой речью якобы Бродского. (В смысле - ноля.) Огромным монологом, причем исключительно из пошлостей, глупостей, банальностей и прочей похабели. Монологом саморазоблачительным, как все равно "Протоколы сионских мудрецов".

Чтобы, значит, сам чистосердечно подтвердил: да! да! импотент, еврейский шовинист, пролаза, циник, невежда, импотент, литературный пахан, эгоист, жадина, сластолюбец, интриган - импотент, импотент, импотент, вы правы, правы - живой мертвец!

То есть можно считать, что эта самая Арина со своим заданием справилась. А слог - что слог! - дело наживное.

Другую половину тома занимают разные приложения к Арининому лжемемуару, и в одном из приложений Владимир Соловьев, спасибо ему, припоминает, что встречался с Иосифом Бродским в Америке всего лишь дважды, причем давно, в 1977 году. Удостоверяет тем самым (боюсь, невольно), что километры ерунды, произносимой злополучным О, - типичное искусство для искусства: фантазия бедняжки Арины оплодотворена интеллектом Владимира Соловьева, только и всего.

И он снимает с себя ответственность за главу, в которой Арина, совершенно отвязавшись и вообразив себя - не поверите - Джеймсом Джойсом, пересказывает любовную драму Бродского внутренними монологами участников; реальных людей, названных пофамильно.

Это кульминация: с низостью замысла гармонирует гнусность исполнения. Подлость переходит в пошлость без потерь:

"Твое мощное дикое необузданное всесокрушающее либидо - я чувствовал его змеиным кончиком своего члена, когда входил в нее вслед за тобой..." И все такое.

Но для Арины и это еще не предел.

Она сочиняет за Бродского письмо с того света. Просто чтобы порадовать Владимира Соловьева картинкой (увы, дрянной): Бродский в аду извивается на крюке. Подвешенный, сами понимаете, за язык. И рассказывает о посмертной судьбе той части своего тела, которая только и занимает мысли Арины и ее соавтора.

Не выписываю. Нельзя. Тут пошлость переходит обратно в подлость.

Однако возвращается к самой себе - или приходит в себя, - как только соавторы принимаются расписывать чувства, которые движут их раздвоенным пером.

Верней, не чувства - одну всепоглощающую страсть. Конечно же, это не что иное, как любовь. Как сорок братьев и столько же сестер, любят свою жертву Владимир и Арина.

Но тут кончается искусство. И дышит кариозной гнилью автобиографический реальный мотив.

Авто-, знаете ли, комментарий проговаривается: при последней (см. выше) встрече с Владимиром Соловьевым ИБ проявил безумную беспечность. Недооценил опасность. А именно дело было так.

- Вы не единственный в Америке судья по русским литературным делам, - будто бы сказал ему Соловьев.

А Бродский будто бы спросил:

- А кто еще?

"Я даже растерялся от такой самонадеянности, чтобы не сказать - наглости", - простодушно признается светлая личность.

И вы чувствуете: тепло, тепло.

Еще теплей, несмотря на уродскую лексику, абзацем ниже:

"Отчасти общению мешали присутствие Лены и самцовость И Б. Не буквальная, конечно - сублимированная. Не эта ли самцовость была причиной его негативной реакции на некоторые сочинения своих соплеменников?"

Звучит как бред, но законная Лена приплетена недаром, - тепло, еще теплей.

А если, преодолевая брезгливость и скуку, еще поворошить окружающий компост, найдется и такая страница. Ленинград, начало 70-х, весна, троллейбусный разговор:

"- ...Воображение у меня работает на крутых оборотах. Отелло по сравнению со мной щенок. Да еще сны с их дикостью и бесконтрольностью. Там жена у меня блядь блядью. Со всеми знакомыми.

- И со мной?

- А то как же! Вот недавно снилось, как Лена запросто, без напряга и стыда, признается, что спала с вами. И я, безумец-ревнивец наяву (ко всем и ни к кому), спокойно это во сне воспринимаю как само собой разумеющееся.

- А теперь представьте, что вы просыпаетесь, и оказывается, что это вам вовсе не снилось, а на самом деле. Что тогда?

Подвох? От одной такой возможности меня передернуло.

- Да нет, я не о себе, я вообще, - утешил он меня..."

Утешил, значит. А потом премию Нобеля получил. И даже умер, как хотел, а не в маразме.

То есть сам навлек на себя роковую, неутолимую любовь.

"К вечеру, когда Лене надоели мои причитания в связи с его смертью (клянусь, так и написано: причитания в связи. - С. Г.), она сказала:

- Он столько раз прощался с жизнью, что было бы даже неудобно обмануть читателя и продолжать жить, как ни в чем не бывало.

Интенсивность его проживания, точнее - прожигания жизни сказалась в его преждевременном одряхлении. Вот именно: не почему так рано умер, а почему так рано постарел. В 50 лет выглядел стариком, и это в Америке, где, наоборот, семидесятилетние выглядят с полтинник. В Америке он слинял, нацелясь на карьерные блага, а под конец - на семейное счастье. Плюс, конечно, переход на английский, заказная публицистика, профессорское популяризаторство... <...>

При всей краткости его жизни, его таланта на всю ее не хватило...

Как ни рано - по годам - И Б умер, он пережил самого себя".

Дважды мертвец? Да хоть трижды! Для любви Владимира Соловьева к Иосифу Бродскому препятствий не существует. Кто сказал - до гроба? А в гробу, по-вашему, уже не тронь? Не надейтесь.

"...Поэтесса Т., бывшая когда-то его секретаршей, но давно отставленная и к демиургу доступа последние годы не имевшая <...> проникла в дом и провела у трупа полтора часа, пока не была выдворена разгневанной вдовой. Как беззащитен покойник! Если мертвому дано видеть, что творится с его телом, легко представить ужас И Б, когда он беспомощно взирал на недопустимого соглядатая.

Что произошло за эти полтора часа между живой поэтессой и мертвым поэтом, вряд ли когда станет известно. Вариант "нравится не нравится - спи, моя красавица"" с подменой на мужской род отпадает именно ввиду этой подмены, хотя Миша Шемякин изобразил в серии Казановских рисунков мертвого сердцееда в гробу со стоящим болтом и скачущую на нем фанатку-некрофилку..."

Что я говорил! Маразм беспощаден. Выводит из строя вторую сигнальную. Бесстыдно заголяет заднюю мысль.

Лицемерие больше не выручает - наоборот, предает: вульгарная зависть читается как адская ненависть, невинная советская бездарность издает адский же смрад.

"...Но и на первопроходцев, взломщиков мохнатых сейфов, интрига отбрасывает густую тень - что и они любили не оригинальное, а общее и общедоступное..."

То есть полное ку-ку. Пена на губах. Как в неслыханную простоту - с головой в ку-купрозу. Впрочем, это не больно. Даже, в некотором роде, кайф.

А Бродский тоже не без вины: по какому праву жил? на каком основании был гений? с какой стати женщины влюблялись в него?

С.Гедройц




Источник: http://magazines.russ.ru/zvezda/2006/10/ge17.html
Источник указан разработчику Галиной Славской в телефонном разговоре от 09.04.2008.


В начало

                       Ранее                          

Далее



Карта сайта: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.

Почта