Страницы сайта поэта Иосифа Бродского (1940-1996)

Бродский рассказывал Свену Биркертсу: «Прежде всего, мне хватает того, что я пишу по-русски.
А среди поэтов, которые сегодня пишут по-английски, так много талантливых людей!
Мне нет смысла вторгаться в чужую область. Стихи памяти Лоуэлла я написал по-английски потому,
что хотел сделать приятное его тени. И когда я закончил эту элегию, в голове уже начали складываться другие английские стихи,
возникли интересные рифмы. Но тут я сказал себе: стоп! Я не хочу создавать для себя дополнительную реальность.
К тому же пришлось бы конкурировать с людьми, для которых английский — родной язык.
Наконец — и это самое важное — я перед собою такую цель не ставлю.
Я, в общем, удовлетворен тем, что пишу по-русски, хотя иногда это идет, иногда не идет.
Но если и не идет, то мне не приходит на ум сделать английский вариант.
Я не хочу быть наказанным дважды. По-английски я пишу свою прозу, это помогает обрести уверенность».
Источник: http://articles.excelion.ru/science/persons/2094.html



Наука и образование Известные люди Иосиф Бродский/Joseph Brodsky

Иосиф Бродский/Joseph Brodsky


А.Волгина

Английская королева Виктория, прочитав удивительную сказку «Алиса в стране чудес», потребовала, чтобы ей принесли «все книги этого автора». Каково же было ее изумление, когда на ее письменный стол легли тома математических трактатов! Приближенные Ее Величества переусердствовали: вместе с книгами Льюиса Кэрролла — тонкого сказочника, мастера поэзии нонсенса — они принесли труды Чарльза Латуиджа Доджсона — известного математика, адепта чистой логики. Однако биографически два этих автора — одна и та же личность!

Подобная ситуация, судя по всему, возникла в случае с Иосифом Бродским и его английским alter ego.

События жизни Бродского в СССР складываются в развернутый миф о поэте-диссиденте; миф, изобилующий столь неправдоподобно яркими моментами, каких не встретишь и в вымышленных жизнеописаниях. Еврей в обществе, склонном к ксенофобии; юноша, осмелившийся в условиях тоталитарного режима оставаться вне каких бы то ни было — школа, организация, предприятие — рамок, предлагаемых социумом для существования индивида; человек, переживший глубокую личную драму — катастрофу в любви; молодой, но уже негласно запрещенный к изданию поэт, снискавший дружбу-покровительство прижизненного классика — А. Ахматовой; диссидент, образ мыслей которого кардинально расходится с господствующей идеологией; узник совести, приковавший к себе внимание мировой общественности; и наконец — изгнанник, скиталец, Одиссей, так и не вернувшийся на свою Итаку.

Авторская личность Бродского — синтез этой индивидуальной биографии и русской просодии. События жизни, проникая в текст стихотворений через сложную систему метафор, формируют один из наиболее значимых подтекстов творчества поэта; реалии советского социума становятся деталями художественного мира. Подобно биографическому, поэтическое «я» Бродского находится в неизбывном конфликте с некоей тоталитарной силой: общественной идеологией, атакующей, затягивающей пустотой, разрушительной диктатурой времени.

Однако 4 июня 1972 года, когда русская биография поэта перечеркивается вынужденной эмиграцией и авторское «я» в мифопоэтическом пространстве его творчества воплощается в образах Одиссея, Энея, Овидия, начинается вторая, разительно непохожая на первую, жизнь Бродского, происходит рождение нового, американского мифа о нем.

С самого начала эмиграции Бродский занял достойное место в западной словесности и филологической науке. Книги его русских стихов издавались и переиздавались. Бродский как равный был принят в круг англоязычных писателей, переводчиков и литературоведов первого ряда. Уже в 1972 году он выступал в Лондоне и Оксфорде вместе с У. Х. Оденом, оказавшим ему значительную поддержку в сложный период адаптации к новой жизненной и культурной ситуации. В том же году Бродский стал poet in residence в Мичиганском университете и поселился в Анн Арборе.

Параллельно с репутацией Бродского — деятеля культуры — усилиями самого поэта, его друзей и издателей создавалась и новая авторская личность: Joseph Brodsky, — само имя поэта в английском написании и произношении становится одной из важнейших манифестаций этой личности, частью тщательно создаваемого имиджа. Пророческое речение Ахматовой: «Какую биографию делают нашему рыжему — как будто он кого-то специально нанял» — реализуется почти буквально.

Вынужденный эмигрировать из СССР, Иосиф Бродский не только продолжил писать на родном языке — в этом он не одинок, но он также смог самоутвердиться как англофонный прозаик, поэт и переводчик. Созданные по-английски эссе Бродского широко известны в России благодаря прекрасным авторизованным переводам.

Однако Бродский — англофонный поэт и переводчик собственных стихов русскому читателю практически неизвестен, что вполне естественно: вряд ли многие захотят ознакомиться с переводами, имея возможность читать на языке оригинала, а из немногих заинтересованных далеко не все обладают достаточной лингвистической компетенцией, чтобы читать поэзию на иностранном языке.

Англоязычный читатель вынужден верить на слово критику-слависту, когда речь идет об оригинальных стихотворениях Бродского. Русским читателям предстоит составить мнение об англоязычном поэтическом творчестве Бродского прежде всего по рецензиям, опубликованным в центральных периодических изданиях Великобритании и США. Именно они представляют собой и средство и процесс формирования литературной репутации.

I

Бродский впервые появляется на страницах «Нью-йоркского книжного обозрения» («The New York Review of Books») — одного из наиболее влиятельных изданий США — еще до своего приезда в Америку. В номере за 4 мая 1972 года он упомянут как Iosif Brodsky в статье, посвященной журналу «Russian Literature Triquaterly», издаваемому К. Проффером. «Первые два номера этого нового журнала содержат важные ранее не печатавшиеся материалы: стихотворения Иосифа Бродского (по-русски) фотографии Мандельштама, Ахматовой, Бродского и многое другое. Также в них напечатаны переводы стихотворений Мандельштама, Гумилева, Ахматовой, Бродского, Ахмадулиной и Цветаевой и среди них ряд особенно удачных переводов из Бродского, выполненных Д. Л. Клайном и Д. Фуллером»1 .

Бродский предстает перед американским читателем как русский поэт, переведенный на английский язык первоклассными специалистами-англофонами. Но уже в следующий раз (апрель 1973) поэт фигурирует в «The New York Review of Books» как JOSEPH Brodsky: 3 стихотворения в переводе Д. Клайна напечатаны в сопровождении двух статей, принадлежащих перу У. Х. Одена и переводчика. Появление Одена в роли рецензента не случайно и исключительно значимо: хотя на данном этапе Бродский пока еще представлен читательской аудитории США как «русский поэт в английском переводе», он словно принимает творческую эстафету из рук одного из крупнейших англофонных поэтов ХХ века2 .

Вскоре после этого (9 августа 1973 и 7 февраля 1974) «The New York Review of Books» публикует рецензии Бродского в переводе К.Проффера и Б.Рубина с пометкой «Translated into English by…» В то же время Бродский делает первые попытки обратиться к читателю по-английски собственным голосом — без посредства переводчика: в разделе «Letters» появляются его письма в защиту В. Марамзина3 .

И наконец, в феврале 1977 года выходит эссе «На стороне Кавафиса» («On Cavafy’s Side»)4 , в котором отсутствует пометка об участии в работе над ним переводчика, хотя весьма логично предположить, что Бродскому при работе с английским языком все еще нужен был ассистент или по меньшей мере редактор.

Опубликованные в последующие годы эссе «Искусство Монтале» («The Art of Montale»)5 , «Надежда Мандельштам» («Nadezhda Mandelstam»)6 , «О Дереке Уолкотте» («On Derek Walcott»)7 , «В полутора комнатах» («In a Room and a Half»)8 , «Кембриджское образование» («A Cambridge Education»)9 украсили собой страницы ведущих американских и британских изданий и создали Бродскому репутацию блестящего англоязычного эссеиста и литературного критика. Большинство эссе были объединены в два сборника: «Меньше единицы» («Less Than One», 1986) и «О скорби и разуме» («On Grief and Reason», 1996), принесших автору ряд престижных литературных премий. Так, сборник «Less Than One», удостоенный премии Национального совета критиков США, был признан и в Англии «лучшей прозой на английском языке за последние несколько лет»10 . Таким образом, начало англоязычного творчества для Бродского ознаменовалось сменой даже не стиля, а рода литературы: первой формой взаимоотношений с новым языком стала проза.

Действительно, в первые годы эмиграции Бродский представлял себе своего английского двойника исключительно как прозаика. Так, в конце 70-х, отвечая на вопрос Соломона Волкова о «неминуемом переходе на англоязычные рельсы», он сказал: «Это и так, и не так. Что касается изящной словесности — это определенно не так. Что до прозы — это, о Господи, полный восторг, конечно Н о с т и х и н а д в у х я з ы к а х п и с а т ь н е в о з м о ж н о, х о т я я и п ы- т а л с я э т о д е л а т ь» (разрядка моя. — А. В.)11 .

В этот же период Бродский рассказывал Свену Биркертсу: «Прежде всего, мне хватает того, что я пишу по-русски. А среди поэтов, которые сегодня пишут по-английски, так много талантливых людей! Мне нет смысла вторгаться в чужую область. Стихи памяти Лоуэлла я написал по-английски потому, что хотел сделать приятное его тени. И когда я закончил эту элегию, в голове уже начали складываться другие английские стихи, возникли интересные рифмы. Но тут я сказал себе: стоп! Я не хочу создавать для себя дополнительную реальность. К тому же пришлось бы конкурировать с людьми, для которых английский — родной язык. Наконец — и это самое важное — я перед собою такую цель не ставлю. Я, в общем, удовлетворен тем, что пишу по-русски, хотя иногда это идет, иногда не идет. Но если и не идет, то мне не приходит на ум сделать английский вариант. Я не хочу быть наказанным дважды. По-английски я пишу свою прозу, это помогает обрести уверенность»12. Характерна реакция Бродского на статью, в которой он был упомянут как пример человека, успешно преодолевшего изгнание, ставшего на американской почве американским поэтом: «Лестно, конечно, но это полная чушь»13 .

Тогда еще Бродский, по собственному утверждению, «почетного места на американском Парнасе» не добивается. Однако участие Бродского в переводах собственных стихотворений от сборника к сборнику возрастало.

При жизни Бродского за рубежом в Великобритании и США вышли в свет четыре сборника стихотворений на английском языке14. Посмертный том — «Собрание стихотворений на английском» (Collected Poems in English. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2000. 540 p.) объединил три последних книги.

Первый английский сборник Бродского «Selected Рoems» состоит исключительно из переводов Д.Клайна. Фамилия переводчика, как и имя автора вступительной статьи, вынесена на титульный лист: «Перевод и комментарии Джорджа Л.Клайна, вступление У.Х.Одена». Сборник открывает краткая биография автора, посвященная по большей части перипетиям его жизни в СССР. Интересно, что это последний английский сборник, где упоминается «русское» имя поэта: он представлен как «Joseph (Iosif Alexandrovich) Brodsky».

Во втором сборнике, «A Part of Speech», Бродский, усовершенствовавший свою языковую компетенцию, впервые заявляет права на участие в переводах собственных стихов — в качестве редактора. Во вступительном слове он пишет: «Я взял на себя смелость переработать некоторые переводы, чтобы привести их в большее соответствие оригиналам, хотя, возможно, и сделал это за счет гладкости. Я вдвойне благодарен переводчикам за их снисходительность». В результате 24 из 37 переводов были выполнены англоязычными переводчиками и 10 — переводчиками при участии автора. С этих пор, судя по всему, сотрудничество было организовано таким образом: переводчик либо принимал поправки Бродского и становился соавтором перевода, либо не принимал поправок — и снимал свое имя с текста. Второй вариант избрал, например, Д.Уэйссборт, автор первоначального перевода цикла «Часть речи», опубликованного в альманахе «Poetry» за март 1978 года15 . В сборник цикл вошел с пометкой «Перевод автора» и его принято рассматривать как первый образец автоперевода Бродского наряду с опубликованным в том же сборнике стихотворением «December in Florence» («Декабрь во Флоренции»)16 .

Однако начиная со сборника «To Urania» Бродский принимает на себя ответственность за звучание своей поэзии по-английски: начинается утверждение его англоязычного alter ego как переводчика с русского и англофонного поэта. В этом новом качестве Joseph Brodsky представлен и в биографической заметке, открывающей сборник: «Он также талантливый переводчик, переведший на русский язык английских поэтов-метафизиков и польского поэта-эмигранта Чеслава Милоша». 12 из 46 стихотворений, включенных в сборник, написаны по-английски, 23 являются автопереводами, 8 — результатом сотрудничества переводчика и автора и только 4 переведены англоязычными специалистами без участия автора.

Почему же Бродский, изначально не имевший намерения интегрироваться в иноязычную поэзию, заставил свое англофонное «я» осваивать английскую просодию? Вероятно, к этому шагу его подтолкнул характер критики, высказанной в адрес «A Part of Speech»: замечания делались в основном переводчикам, которые, работая с русским текстом, находились под влиянием англо-американских литературных клише и переводили принадлежащего к иной традиции поэта «под себя». В «To Urania» Бродский почти полностью меняет штат переводчиков: вместо поэтов первого ряда он приглашает к сотрудничеству профессиональных лингвистов, лучше владеющих техникой перевода, но не могущих сравниться с автором в масштабе поэтического гения и, вероятно, более склонных уступать его требованиям. Из переводчиков, принявших участие в работе над предыдущим сборником, в «To Urania» появляются только Джордж Клайн и Алан Майерс. Joseph Brodsky становится единственным вполне легитимным переводчиком поэзии Иосифа Бродского.

«So Forth» — последний прижизненный сборник поэта, наивысшее воплощение «английского Бродского». Действительно, из сорока переводов 32 выполнены автором самостоятельно, 7 — в сотрудничестве с переводчиком и только один перевод принадлежит перу Алана Майерса. Кроме того, в сборник включено 21 стихотворение, изначально написанное Бродским по-английски. В «So Forth» наиболее полное воплощение имеет интересная тенденция, наметившаяся еще в первом авторизованном сборнике переводов стихов Бродского. Среди стихотворений, вошедших в «A Part of Speech», есть четыре, не имевших заглавия в оригинале. Одно из них получает заголовок («Я всегда твердил, что судьба — игра...» — «I Sit by the Window»), а три других («Второе Рождество на берегу...», «Осенний вечер в скромном городке...», «Классический балет есть замок красоты...») указаны в оглавлении не по первой строке, а по первой фразе, без кавычек, тем же шрифтом, что и заголовки, в результате чего оглавление выглядит абсолютно однородным. В данном сборнике тенденция эта заметна лишь по контрасту с «Selected Poems», где все переводы озаглавлены таким же образом, что и оригиналы, — за исключением стихотворения «Малиновка», напротив, потерявшего заглавие в переводе Д. Клайна17 . Однако тенденция заметно усиливается в сборнике «To Urania», где 6 стихотворений, не озаглавленных в оригинале, получают заголовок наряду со всеми остальными18, и приобретает характер последовательно воплощаемой авторской воли в «So Forth», где постороннее влияние сведено к минимуму: все стихотворения сборника (а их 61) оказываются озаглавленными, хотя 11 из них в оригинале заголовков не имели19 .

В контексте последнего сборника становится очевидной художественная задача, которую Бродский пытается решить, уделяя столь пристальное внимание заголовкам. Он использует оглавление наряду с титульным листом как средство направления читательского восприятия в нужное ему русло. Благодаря единому принципу наименования стихотворений оглавление сборника обретает однородность и монолитность, заголовки внутри его образуют своего рода тематические группы, внутри которых стирается грань между переводными стихотворениями и английскими оригиналами (например, «Кентавры» переведены с русского, а «Эпитафия кентавру» написана по-английски). К тому же, если в предыдущих сборниках фамилия переводчика следовала за каждым стихотворением и авторское участие в переводе специально оговаривалось, то в «So Forth» сведения о переводности / оригинальности стихов не присутствуют ни в корпусе текстов, ни в оглавлении — они напечатаны мелким шрифтом на отдельной странице вместе с выходными данными и сведениями об издательских правах. Таким образом, читатель изначально воспринимает книгу не как переводное издание, а как сборник англоязычной поэзии, созданной поэтом по имени Joseph Brodsky, чье имя стоит на титульном листе. Таким образом устанавливается дистанция между «русским» и «английским» Бродским. В читательском сознании Joseph Brodsky обретает некую независимость от своего русского alter ego и преодолевает свою вторичность по отношению к нему. Формирование авторской личности «Joseph Brodsky — англоязычный поэт-переводчик» завершено.

В последнем сборнике «Collected Poems in English», вышедшем уже после смерти поэта, происходит канонизация этой авторской личности. Фактически в этой книге под одной обложкой сведены все ранее вышедшие сборники Бродского начиная с «A Part of Speech»: структура их сохранена, но происходит унификация некоторых черт. На первой странице обложки внимание читателя сразу фиксируется на двух фактах, о которых он должен знать, приступая к чтению: «Нобелевская премия по литературе 1987» и «Переводы, рекомендованные Обществом поэтических изданий». На последней странице обложки появляются фамилии нескольких переводчиков Бродского: «…translated by A. Hecht, Howard Moss, D. Walcott, Richard Wilbur and others», но здесь же, ниже, в краткой аннотации цитируется заметка Бродского из «A Part of Speech» («Я взял на себя смелость переработать некоторые переводы…»). Вновь издатель указывает на мастерство Бродского-переводчика: «Его неизменная приверженность английскому языку, и в особенности поэтам-метафизикам, являла себя в усердии, с которым он читал на обоих языках и переводил. Он с равным энтузиазмом прилагал усилия к переводу своих произведений и создавал стихотворения непосредственно на английском». Имена всех переводчиков перечислены единым списком (без указаний на конкретные произведения: их понадобилось бы слишком много, учитывая объем издания) на странице, содержащей выходные данные и информацию об авторских правах, однако здесь им предшествует выделенное в отдельный абзац примечание редактора: «Все стихотворения сборника либо написаны по-английски, либо переведены с русского автором или при участии автора».

Таким образом, участие Бродского в переводе своих стихотворений предлагается понимать расширенно: в тех случаях, где поэт не выступил в качестве автора или соавтора перевода, он выступил как редактор — только так можно истолковать это примечание в отношении ранних сборников, где процент переводов, выполненных англофонными специалистами и не содержащих указания на сотрудничество с автором, довольно высок. В своем вступлении к сборнику редактор Анн Шелберг (Ann Kjellberg) соблюдает необходимые формальности, сообщая читателю в первом абзаце, что наряду со стихотворениями, написанными непосредственно на английском, и переводами, выполненными автором или при его участии, сборник содержит и несколько стихотворных переводов, выполненных другими переводчиками. Однако тут же редактор сообщает: «Мы склонились к выбору сообщать имена переводчиков и со-переводчиков в примечаниях. В этом мы следуем авторскому решению, принятому при работе над сборником “So Forth”, не указывать имена переводчиков на странице, где напечатано стихотворение, — как мы понимаем, таким образом поэт предлагает читателю воспринимать все стихотворения как тексты, изначально написанные по-английски; мы просим о снисхождении переводчикам Бродского, которым поэт неоднократно выражал свое восхищение и благодарность»20 .

Это сообщение чрезвычайно важно. Во-первых, редактор фактически закрепляет за Бродским преимущественное право на авторство переводов его стихов — право, о котором поэт впервые заявил в «A Part of Speech». Имена переводчиков становятся достоянием только наиболее терпеливых и вдумчивых читателей, — сноски расположены в конце книги и не очень удобны для пользования. Во-вторых, желание Бродского стереть грань между переводными стихотворениями и произведениями, написанными по-английски (мы говорили об этом, анализируя оглавление «So Forth»), здесь трактуется как ясно выраженная авторская воля. Кстати, в этом сборнике однородность оглавления приобретает особое значение — перед нами своего рода «полное собрание сочинений» Joseph’a Brodsky. Редакторы упустили только одну деталь: четыре стихотворения, не получившие заголовка при переводе, но указанные в оглавлении «A Part of Speech» по первой фразе без кавычек и потому не выделяющиеся из однородного перечня, в «Collected Poems in English» попадают в оглавление озаглавленными по первой строке. В результате графически они выбиваются и попадают в один ряд с переводами Бродского из Цветаевой («I will win you away from every earth, from every sky» и «Seeing off the beloved ones, I»), вошедшими в четвертый, дополнительный раздел книги «Uncollected Poems and Translations» (заметим, что и в этом разделе все остальные стихотворения носят заголовки). В остальном оглавление сборника однородно и едино, — выявленная нами тенденция ко взаимному тяготению заглавий продолжает работать и в объединенном пространстве всех трех оглавлений.

Так, уже после смерти поэта его душеприказчики закрепляют в сознании англоязычного читателя образ Joseph’a Brodsky таким, каким он сложился к последнему прижизненному сборнику. «Вторичная авторская личность» поэта дистанцируется и от такого явления, как «Иосиф Бродский в английском переводе»: в «Collected Poems in English» не вошли переводы Д. Клайна из сборника «Joseph Brodsky: Selected Poems». Во вступительном слове редактор поясняет: «Настоящее издание будет дополнено двумя сборниками переводов, находящимися в работе. Первый из них — это новое расширенное издание “Joseph Brodsky: Selected Poems” в переводе Д. Клайна: сборник вышел в США и Англии в 1973 году; он включает в себя большую часть стихотворений, написанных поэтом в Советском Союзе до эмиграции в 1972 году. Второй — выполненные другими авторами переводы стихотворений Бродского, написанных на русском после 1972 года и никогда не подвергавшихся автопереводу». Однако заметим, что до сих пор на страницах центральных книжных обозрений и литературных журналов США и Великобритании не появлялись переводы стихотворений Бродского, не вошедшие в прижизненные английские сборники поэта. Большинство первых газетных и журнальных публикаций — это окончательные редакции, напечатанные впоследствии в представленных выше изданиях, тексты, прочитанные и одобренные (или отредактированные) автором21 .

Рецензенты разделяются на несколько групп. В первую из них входят лица, непосредственно причастные к созданию американского мифа о Joseph’e Brodsky. Они судят о нем не столько по его англоязычной поэзии и автопереводам, сколько по опыту личной дружбы и творческого сотрудничества. Их мнение основано не на отдельных текстах, а на близости им философских и эстетических установок, художественных методов поэта. К этой группе несомненно относится У. Х. Оден, учитель и проводник Бродского в англоязычной поэзии; Д.Уолкотт — поэт, талантом которого Бродский восхищался настолько, что написал эссе, посвященное ему, переводчик, принявший участие в работе над сборником «A Part of Speech»; Д.Уэйссборт — многолетний друг и терпеливый переводчик Бродского. Все они немало содействовали становлению «английского Бродского» и вхождению его в пространство американской и британской культуры.

Вторую группу составляют рецензенты, которые апеллируют по большей части не к поэтическому «я» Бродского, явленному в его английских сборниках, а к международной репутации поэта. Такие рецензенты характеризуют Бродского как знаковую фигуру в культурной жизни Америки и Европы, а не как автора данного, конкретного корпуса текстов. Они настолько находятся под обаянием творческой личности поэта, что либо не находят нужным пристально разбирать его произведения, либо готовы самые недочеты их представлять как достоинства. К такой интерпретации, например, располагает статья Майкла Хоффмана.

Особенно значима группа рецензентов, знающих русский язык, таких, как Д.Бэйли, С.Биркертс, Ч.Симик. Они четко разделяют для себя две ипостаси Иосифа Бродского: смысловой анализ его поэзии, оценка его роли в мировой культуре в их статьях происходят на материале оригинальных текстов, «вторичную авторскую личность» они воспринимают исключительно как переводчика, последовательно реализующего неприемлемые для английской поэзии переводческие принципы, — именно он-то и является объектом их критики. Возможно, именно для таких читателей-англофонов, читающих по-русски, и творил «английский Бродский»: возможно, он замышлял автопереводы как путеводители по его подлинной, русской поэзии, своего рода автокомментарии, не доработанные до гладкости самостоятельного произведения, а лишь помогающие иноязычному читателю разобраться в многослойном русском тексте, уяснить себе его стиховую структуру22 .

И наконец, последняя, наиболее критически настроенная группа состоит из рецензентов, которые принимают вызов Бродского: внешнюю независимость Joseph’a Brodsky от его русского alter ego они воспринимают как желание поэта быть прочитанным по-английски, в контексте англо-американской поэзии, безотносительно к русскому оригиналу. Что они и делают. Так появляются на свет разгромные рецензии Питера Портера, Дональда Дэви, Кристофера Рида и Крэга Рэйна. Здесь поэт фактически попадает в им самим подстроенную ловушку: вместо того чтобы защищать свое русское alter ego от некомпетентных суждений и служить проводником к нему для англоязычного читателя, отваживающегося читать по-русски, Joseph Brodsky подменяет собой Иосифа Бродского и ставит под сомнение его международную репутацию. В действительности не он, а великий русский поэт заслужил Нобелевскую премию, но она становится частью его биографического мифа, попадая на обложки его сборников, — и вот уже раздаются упреки в том, что величайшая литературная награда попала не по адресу.

Joseph Brodsky пытается воспроизвести глубокое философское содержание, сложную метафорику оригинального текста, но возмущенные лингвистическими, просодическими недочетами его текстов рецензенты не могут — или не хотят — оценить его усилия и «вычитать» мысль из неаутентично звучащей строки, — и вот уже они утверждают, что Бродский как мыслитель был вполне зауряден, а как стилист склонен к неуместным выкрутасам. Реализованный в поэзии Бродского образ поэта-изгнанника, поэта — непризнанного пророка выглядит неубедительно и мелодраматично на фоне биографического мифа и общественного имиджа преуспевающего американского литератора и университетского преподавателя, что и констатируют рецензенты. В ряде случаев они намекают, что опасность проникновения в переводы чужой — но органично английской — стилистики было бы для поэзии Бродского «меньшим злом», чем то, что он сам делает с нею, и отказ от помощи профессионалов после сборника «A Part of Speech» стал роковой ошибкой. Следует отметить, что все перечисленные рецензенты являются современными англофонными поэтами первого ряда. Они — плоть от плоти английского языка, «ведущего» и «направляющего» их так же, как Бродского — русский. И хотя нельзя сбрасывать со счетов и некоторую предвзятость перечисленных рецензентов, вызванную ревностью «собратьев по перу» к мировой славе Бродского, нельзя также и предлагать им признать правомерность насилия, совершаемого иностранцем над английским языком в попытке заставить его звучать как русский.

II

Сборник «Joseph Brodsky: Selected Poems» был принят доброжелательно и в США, и в Англии. Первые рецензии представляют собой традиционные отзывы на сборник переводной поэзии: смысловой анализ произведений и оценка качества переводов разведены, причем последнему уделяется гораздо меньше внимания, чем первому, хотя, казалось бы, критики ориентируются именно на опубликованные переводы, а не на оригинальные тексты. Восприятие рецензентов было подготовлено и в некотором смысле предопределено статьей У. Х. Одена (публикация предшествовала выходу книги в свет)23 . Многие особенности оденовского эссе станут характерными чертами большинства ранних рецензий на «английского Бродского». Так, например, автор признается в незнании русского языка, ограничивающем его восприятие рецензируемых текстов: «Поскольку я не знаю русского языка и вынужден в моих суждениях опираться на английские переводы, я могу лишь догадываться, что представляют собой стихотворения Бродского». Однако здесь Оден имеет в виду лишь невозможность судить о структуре, стиховой конструкции рассматриваемых произведений; он убежден, что переводы в достаточной мере передают философский и эстетический потенциал, заложенный в поэзии Бродского. Его интересует не столько данная подборка стихотворений, сколько художественный мир поэта в целом, и переводы Д. Клайна не создают ощутимых препятствий: «По прочтении переводов профессора Клайна я без колебаний заявляю, что по-русски Иосиф Бродский, несомненно, является поэтом первого ряда, человеком, которым должна гордиться его страна».

Артур Коэн рассматривает избранные стихотворения как своего рода духовную биографию Бродского и называет его «величайшим поэтом своего поколения»24. Критик высоко оценивает и переводы Клайна: по его мнению, Бродский переведен «всегда достойно, нередко с воодушевлением, иногда блестяще». «Times Literary Supplement» ограничивается краткой нейтральной заметкой о выходе сборника в свет25 . Качество переводов не обсуждается — книга охарактеризована в самых общих чертах.

Сборник «A Part of Speech» также в целом был благосклонно принят англо-американской критикой. Харольд Пинтер (Harold Pinter) называет его среди «книг года» — издательских новинок, рекомендуемых «The Observer Review»26, характеризуя Бродского как «поэта истинного благородства». Дерек Мэхон (Derek Mahon) в «London Review of Books» положительно отзывается и о самом поэте, и о его переводчиках: отмечая «барочную виртуозность» сборника, он называет Э. Хекта и Р. Уилбера «поэтами, блестяще владеющими техникой стиха», а Бродского — «мастером сложных форм»27.

Однако Джон Бэйли (John Bayley), выступивший с рецензией в журнале «Parnassus», воспринял «A Part of Speech» критически: впервые в адрес Бродского раздаются серьезные замечания. Бэйли усматривает в переводных произведениях Бродского типологическое сходство с поэзией Одена и Лоуэлла, не присущее оригиналу, и делает вывод о некоей стилизованности переводов «под английскую поэзию», что кажется ему серьезным недостатком. Поэтический язык Бродского приближается к языку прессы, чему немало способствует использование американского варианта английского. Стихотворения звучат так, как будто они рассчитаны на публику, — бойкие переводы скрывают подлинную сущность стихотворений Бродского, превращают их в «изощренное сотрясание воздуха» (sophisticated razzmatazz): «И это печально, поскольку это искажает их, искажает их, по всей видимости, при попустительстве и поддержке их автора»28 .

Поскольку Бэйли все еще отделяет автора — русского поэта Иосифа Бродского — от переводчиков (в том числе и самого поэта в этой роли), критика перевода одновременно служит своего рода комплиментом оригиналу: «Как мы видим, несмотря на все усилия Джорджа Л. Клайна, в переводе это едва ли можно назвать поэзией, и тем не менее сила и блеск оригинала дают себя знать В этом искусно выполненном и гладком переводе отчасти сохранен дух оригинала, однако сама эффективность его сбивает с толку, создавая впечатление, что это и есть “настоящий” Бродский. Бродский кажется хуже и поверхностнее, чем он есть на самом деле. Кажется, что он манипулирует стандартизованной пост-оденовской поэтической техникой, которая иногда почти переходит в пародию»29.

Сходные замечания высказывает и Питер Портер (Peter Porter)30 — известный критик и крупный поэт. Он считает, что Бродскому повезло с переводчиками и со-переводчиками: «Их имена звучат как перекличка некоей Академии англоязычных поэтов: Хект, Уилбер, Уолкотт, Уэйссборт. Некоторые из них выдающиеся британские и американские ученые». Однако переводы показались Портеру «неубедительными»: поэты-переводчики, испытавшие на себе влияние Одена, Кавафиса и других, но преодолевшие его в собственном творчестве, привили это влияние поэзии Бродского, нарушив связь ее с русской поэтической традицией. «Английские стихотворения, включенные в эту книгу, разумеется, демонстрируют искушенность и виртуозность переводчиков, но по-русски они, должно быть, звучат более естественно», — полагает критик. Впоследствие П. Портер вновь возвращается к этой теме: «Поэты, с которыми Бродский работал в “A Part of Speech”, и в их числе Энтони Хект и Ричард Уилбер, — прирожденные денди. Как следствие, сборник приобрел совершенно неуместную гладкость в стиле интеллектуальной элиты, так что произведение, давшее название книге, в английском переводе самого автора звучало наиболее убедительно»31.

Такого же мнения придерживается и американский критик Роберт Хасс (Robert Hass)32, причем настроен он еще более радикально. Хасс считает, что большинство переводов из «A Part of Speech» следовало бы включить в «антологию плохой поэзии». Впервые в отношении Бродского он остро ставит вопрос об адекватности эквиметрического перевода с сохранением рифмы и о восприятии такого перевода англоязычным читателем. «Нам часто напоминают, что русский — флективный язык, характерной особенностью которого является многосложность, с гораздо более свободным порядком слов, нежели английский. Более того, английская поэзия значительно более древнее искусство [нежели русская]. В Америке стихотворение со строгим размером, вероятнее всего, вызовет в воображении образ некоего поэта, который носит галстуки и обедает в университетском клубе. В России метрический стих распространен повсеместно Переводя стихотворения Бродского, которые и без того сложны для перевода, приходится уделять внимание их форме; а это создает новые трудности, ибо стиховая форма, переданная по-английски, вполне может быть прочитана совершенно в ином ключе»33 . Переводчики, по мнению рецензента, не справляются с формой стиха Бродского, затрудняются с выбором тона, заставляя Бродского звучать то как «англичанина-интеллектуала неопределенного возраста», то как «наемного писца XVIII века, взявшегося переписывать Шекспира»; их выбор поэтической лексики зачастую абсурден. Достойные переводы составляют немногочисленные исключения. Однако Хасс не возлагает ответственность за эту «расправу над поэзией» на автора: напротив, подобно Питеру Портеру он называет автоперевод цикла «Часть речи» в числе главных удач сборника.

Критика в адрес Бродского — переводчика собственных стихов возникает на данном этапе лишь в одной рецензии — статье Кларенса Брауна34 . Доброжелательно озаглавленная («Лучшая русская поэзия сегодняшнего дня»), рецензия сконцентрирована преимущественно на фигуре самого Бродского и достоинствах его поэзии в оригинале. Однако критик упоминает также об «идеальном русском читателе», слышащем в стихотворениях Бродского отголоски предшествующей русской традиции, что подготавливает его восприятие, и об «идеальном английском читателе», чей слух может быть оскорблен слишком явными перекличками «Бродского в переводе» с классиками англо-американской поэзии. Брауну нравится «Элегия на смерть Роберта Лоуэлла», написанная Бродским по-английски, однако автопереводы вызывают серьезные нарекания: «15 стихотворений из второй части книги временами высокопарно книжны, временами — идиоматически неточны, временами непонятны»35 . Так впервые как характеристика автопереводов Бродского появляется слово «непонятный, непостижимый».

Итак, по мнению ряда рецензентов, переводчики «A Part of Speech» не лучшим образом справляются с задачей, однако репутация поэта от этого не особенно страдает — он лишь «допускает и поощряет» искажение своих текстов в процессе перевода. Подписанный им перевод цикла «Часть речи» представляется большинству рецензентов вполне удовлетворительным.

Вышедший вскоре после присуждения Бродскому Нобелевской премии сборник «To Urania» привлек к себе внимание практически всех центральных периодических изданий США и Великобритании. Рецензии становятся более обширными и детализированными. Именно начиная с этого времени рецензенты «английского Бродского» делятся на два лагеря: критиков и защитников.

Дерек Уолкотт, несомненно, относится ко второй категории рецензентов. В статье «Производство чуда» он преклоняется перед гением Бродского-поэта, чрезвычайно комплиментарно отзывается о Бродском-переводчике, а также отклоняет существующую и гипотетическую критику в адрес автопереводов и английских стихотворений, опубликованных в сборнике «To Urania». Английского Бродского Уолкот ставит в один ряд с Байроном, Донном, Китсом и Спенсером. Автопереводы он оценивает как вполне самостоятельные поэтические произведения на английском: «Читатель совершенно не испытывает тоски по русскому оригиналу, не чувствует, что нечто было опущено, потеряно или не передано в переводе», «читатель задумывается, так ли русский язык оригинала насыщен свистящими согласными, как и английский Бродского, а не наоборот»36 . Бродский, по мнению Уолкота, сознательно стремится к тому, чтобы его стихотворения на английском читались как оригинальные произведения, а не как переводы, однако он не пытается придать им гладкость, скрывающую в переводе подлинную сущность таких поэтов, как Пастернак, Цветаева и Мандельштам. Бродский не редактирует свою поэзию, следуя англоязычным образцам: «...когда он решает написать стихотворение по-английски ничто в его произведении не указывает на то, что он следует некоему образцу, испытывает на себе влияние какого бы то ни было другого писателя, включая Одена Всякий раз, когда Бродский звучит по-оденовски, это не подражание, а дань почтения, открыто приносимая поэтом»37, — так Уолкотт отводит от Бродского замечания по поводу переводов его поэзии «под Одена и Кавафиса», прозвучавшие в рецензиях на «A Part of Speech». Далее он оппонирует критикам, утверждающим, что автопереводы Бродского звучат «не по-английски»: по его мнению, критик прав «в историческом, грамматическом смысле — я имею в виду не грамматические ошибки, а определенный грамматический тон»38 , однако уход поэтической речи от языка повседневности, разговорного английского, в свое время с тем же успехом мог бы быть поставлен в упрек Донну, Милтону, Браунингу и Хопкинсу.

Значительное место в рецензии занимают рассуждения о структурных особенностях стиха Бродского. Уолкот признает: «При переводе на английский шестистопная рифмованная структура, обычная для русской поэзии, рискует вызвать ассоциации комического, пародийного или иронического характера. Ни один современный английский или американский поэт не пойдет на такой риск, как употребление женских окончаний в совершенно серьезном контексте...»39 Однако, избегая комических (О. Нэш) или «архаичных» (Байрон) ассоциаций, которые вызывают точные рифмы и длинные строки, современные англофонные поэты лишают свои произведения афористичной точности мысли, эпиграмматичного остроумия и теряют связь с традицией поэтического искусства. Для поэзии Бродского такие потери неприемлемы, он намеренно противопоставляет свое творчество современной англоязычной поэзии: «Он возвращает дисциплину к тому, чем она должна быть, — к творческим мукам»40 . В заключение своей рецензии Дерек Уолкот отмечает, что, хотя новый сборник и не включает в себя столь блестящих примеров «пересоздания» русского стихотворения в английском языке, как «Шесть лет спустя» в переводе Р.Уилбера, все же он, в отличие от «A Part of Speech», представляет собой не антологию поэзии Бродского в интерпретации современных американских поэтов, а единое целое — книгу, обогатившую англоязычную литературу.

В целом положительна — хотя и не столь восторженна — рецензия, появившаяся в британском журнале «Poetry Review»41 . Джордж Циртес настроен по отношению к английскому Бродскому довольно комплиментарно. Его статья представляет собой анализ тем и мотивов поэзии Бродского (время и пространство, любовь, разлука), метафизики поэта, метафорического строя стихотворений; особое место уделено разбору поэмы «Горбунов и Горчаков» в переводе Гарри Томаса. Рецензент в одном ряду рассматривает переводы самого автора и профессиональных переводчиков. Он восхищается свободой Бродского в обращении с английским языком, «железной структурой» его стиха и гибкостью словаря, хотя и отмечает отдельные недочеты. «Переводы — как самого автора, так и его сотрудников, — как я уже сказал, небезупречны. Как результат щеголянья виртуозной техникой, гибкость лексики иногда вдруг оборачивается чрезмерной замысловатостью и гротеском»42 . Впрочем, «развязная, почти сленговая грубость» поэтического словаря английского Бродского представляется Джорджу Циртесу не недостатком, а стилистической особенностью переводов. Наибольшие нарекания у рецензента вызывают «Двадцать сонетов к Марии Стюарт», переведенные Бродским после того, как он отверг перевод П.Франса. Свои критические замечания Циртес заключает следующим выводом: «В книге есть досадные недочеты и маньеризмы, но не имеет особого смысла на них останавливаться»43. Книгу в целом рецензент принимает.

Нейтральна по тону рецензия, опубликованная в воскресном выпуске основной британской газеты «The Sunday Times»44, однако в ней доля критических замечаний увеличивается. Рецензент Джордж Стайнер с почтением отзывается о Бродском-поэте, сравнивая его с величайшими стихотворцами античности. Но в то же время, сам не владея русским языком, он задается вопросом, насколько переводы адекватны оригиналам: «Сколь многое было потеряно и сколь значительна разница в музыке значений? И прежде всего, были ли моменты, в которые даже такой гениальный версификатор и мастер метаморфоз, как Бродский, вынужден был снизойти до “переводческого диалекта”, таких употреблений американского английского, которые ближе к русскому языку оригинала, чем к самим себе». Далее Стейнер приводит ряд цитат из автопереводов Бродского, которые, по его мнению, звучат несколько «неологично», странно и принужденно. Однако критик готов оправдать это сложными условиями, в которых творит Бродский: политическое изгнание и одновременная работа с двумя весьма несхожими языками.

Мысль о создании Бродским «собственного» английского языка по образцу русского звучит и в рецензии Д.Бэйли45. «Язык его превратился в некую неразделимую смесь — “бродское” наречие, состоящее из русского, английского и массы иных ингредиентов. Это замечание справедливо не во всех отношениях, ибо русский язык Бродского остался практически беспримесным и чистым в русле пушкинской традиции и в то же время исключительно подвижным»46 . Будучи крупным ученым-славистом, Бэйли в состоянии оценить оригиналы Бродского — именно по ним в первую очередь он и судит о масштабе поэта, опираясь на них, рассуждает о темах и мотивах. Бэйли признает исключительные достоинства английской прозы Бродского, однако считает, что тот «не стал еще английским поэтом». Бэйли уважает смелость, с которой Бродский употребляет английские рифмы, однако указывает на возможность комических ассоциаций, которые такая рифмовка вызывает. Критик видит заслугу Бродского перед англоязычной поэзией в том, что тот стремится возвысить поэтический язык над языком повседневности, но тем не менее считает, что, при всем масштабе дарования, Бродский не в силах преодолеть максиму, сформулированную Р. Фростом: «Поэзия это то, что теряется в переводе».

Однако еще три рецензии — и две из них в крупнейших книжных обозрениях Великобритании «Times Literary Supplement» и «London Review of Books» — носят ярко выраженный критический характер.

На страницах «The Observer» Питер Портер возмущенно задается вопросом, «так ли хорошо Бродский и компания переводят с русского на английский»47. Как полагает рецензент, Бродский по-английски «редко звучит естественно или хотя бы убедительно»: «Он [Бродский] — тот редкий случай, когда поэт владеет английским почти так же хорошо, как и носители языка: именно близость к идиоматике и провоцирует его на вспышки виртуозности, когда он переводит свои стихотворения или непосредственно создает их на английском». Стихотворения из сборника «To Urania» «своеобразны до непостижимости» и полны «барочных выкрутасов»: «Он забалтывается, повторяется и нисколько не интересуется эффективностью своих рифм, ритмов и выразительных средств. Слова валятся друг на друга, шутки не выходят, а сленг используется в самых неподходящих местах». В отличие от Джорджа Циртеса, находящего в сборнике Бродского лишь отдельные недочеты, Портер воспринимает как исключения удачные строки и лаконичные, непозерские стихотворения. В целом же он оценивает книгу чрезвычайно низко. Речь о Бродском Портер завершает прозрачным намеком: судя по сборнику «To Urania», Нобелевская премия, присужденная Бродскому, была политическим демаршем, а не заслуженной поэтом наградой48 .

Дональд Дэви (Donald Davie) — известный критик, литературовед и поэт, — хотя и выражает свое мнение не так резко, однако его оценка едва ли не наиболее негативна49. Его статья «Насыщенная строка» не краткая эмоциональная реплика, подобно заметке П.Портера. В ней находится место и анализу, и обширным цитатам, и историческим справкам. Дэви полагает, что английские стихотворения Бродского до отказа перегружены тропами, «гиперактивными метафорами», игрой слов. По мнению рецензента, поэт, скрупулезно восстанавливая размер оригинального стихотворения в переводе, упускает из виду тот факт, что строгие метры русской поэзии абсолютно неприемлемы для английской просодии: «Наши ритмы, даже дробные десятисложники Марло или Драйдена, менее четки и более вариативны, нежели ритм трехсложных размеров, характерных для русской классической поэзии. Коль скоро это так, последствия чрезвычайно важны, ибо это означает, что рокочущая русская строка благополучно управляется с громыхающими в ней блистательными тропами и “конкретными физическими деталями”, под весом которых более легкая английская спотыкается, запинается и запутывается». Употребление анжанбеманов в англоязычной поэзии, по мнению критика, также требует значительно большей деликатности, нежели демонстрирует Бродский в своих автопереводах: «Коль скоро единство строки в английской поэзии менее определенно, нежели в русской, анжанбеман подвергает это единство куда большему риску, чем думает Бродский». Как результат в ряде стихотворений Бродского сохраняется только метрическое и графическое, но не музыкальное, интонационное единство. Строфы Бродского в переводе выглядят громоздкими, а сложная рифмовка — искусственной, вымученной. Финал рецензии Дональда Дэви, пожалуй, еще более нелицеприятен, чем реплика Питера Портера: Бродский, разумеется, «высокоодаренный поэт, серьезно относящийся к своему призванию», но критики, поторопившиеся с высокими оценками его англоязычного творчества, сослужили ему плохую службу, а присуждение ему в возрасте 47 лет Нобелевской премии было не только преждевременно, но и губительно. «Мы сделали из него монумент и икону, прежде чем научились видеть в нем страдающего человека и добросовестного мастера», — полагает Дональд Дэви.

Рецензия Кристофера Рида получила броский и симптоматичный заголовок «Великая американская катастрофа»50. Рид не делает замечаний общего характера — он разбирает ряд примеров того, как Бродский в «To Urania» «не справляется» с английским языком, допуская стилистические — а то и просто грамматические — ошибки. Таким образом, рецензент подвергает сомнению не только талант и навыки Бродского как переводчика, но и саму языковую компетенцию поэта: «У Бродского, очевидно, возникают проблемы не только с временами, но и с предлогами, союзами, порядком слов в предложении, образованием формы родительного падежа и прочими мелочами, которые, возможно, и не укладываются в рамки учебника грамматики, но тем не менее используются на практике и демонстрируют уровень лингвистической подготовки говорящего или пишущего». Автопереводы Бродского звучат не по-английски: это все тот же «переводческий диалект», неологически созданный на грани оригинального и переводящего языков. Бродский взялся за перевод и сочинение на английском без должной подготовки, считает критик, он слишком поторопился, объявляя себя главным, если не единственно полномочным, интерпретатором своей поэзии на английском языке и диктуя свою волю специалистам, которые самостоятельно справились бы с работой значительно более квалифицированно: «Сама ткань и движение стиха с его какофонией, его на скорую руку сделанными анжанбеманами, его отчаянными метаниями между многословием и недоговоренностью и общей своеобычностью его тона, по всей видимости, поддерживают такую интерпретацию».

Рид готов признать, что вследствие столь экзотичного обращения с языком в англо-американскую поэзию с автопереводами Бродского могло бы войти «нечто свежее, здоровое, обладающее творческим потенциалом», как это происходило в прошлом с творчеством таких новаторов своей эпохи, как Милтон, Китс и Хопкинс, но эксперименты этих поэтов основывались на глубоком и органичном понимании английской идиоматики, тогда как новации Бродского демонстрируют отсутствие языкового чутья. Стихотворения, написанные по-английски, производят на критика лучшее впечатление, нежели автопереводы, и внушают надежду, что, затратив должные усилия на овладение поэтическим мастерством, Бродский может стать если не величайшим американским поэтом, то по крайней мере автором текстов, которые будут читаться с восхищением и удовольствием.

В целом в рецензиях на сборник «To Urania» объектом критики становятся не столько переводчики, сколько сам поэт. Однако попытка свести воедино мнения, высказанные рецензентами в адрес сборника «To Urania», вызывает серьезные трудности: наряду с единодушно негативным (и временами совпадающим даже в формулировках) мнением критиков «The Observer», «London Review of Books» и «Times Literary Supplement» и умеренно-критичными отзывами Д. Стайнера и Д. Бэйли, мы встречаем комплиментарную статью Д. Циртеса и восторженное эссе Д. Уолкота. При наличии столь взаимоисключающих мнений положительные рецензии могли иметь место вследствие ситуации, сформулированной П. Портером: «Хорошо переводить поэзию — очень трудное дело. Коммуникация запутывается вследствие доброжелательности читателя, его желания принимать стремления переводчика за достигнутый им результат»51 . Или же они отражали субъективную оценку, основанную не на беспристрастном анализе рецензируемого текста, а на личном расположении критика к автору. Что же касается негативных отзывов, то они могли явиться первой реакцией на нечто новое, не имеющее прецедента и не завоевавшее еще себе места под солнцем. Тем интереснее проследить дальнейшее развитие отношений «английского Бродского» с британской и американской литературной критикой.

Сборники «So Forth» и «Collected Poems in English», вышедшие уже после смерти Бродского, имеют особенно важное значение: первый — поскольку он оказался последней книгой, составленной самим автором, и был воспринят как некий жизненный итог, творческое завещание поэта, а второй — поскольку он представляет собой наиболее полный свод поэтического наследия «английского Бродского». Статьи, посвященные этим двум книгам, в большинстве своем также приобрели обобщающий, итоговый характер: в них мы находим и подробные биографические справки, и оценки роли И. Бродского в мировой культуре ХХ века, и ретроспективные обзоры ранних книг поэта, и, разумеется, анализ произведений, включенных в рецензируемые сборники. Говоря о «So Forth», многие критики обращаются и к книге, объединившей эссе Бродского последних лет («On Grief and Reason»).

На этот раз обсуждение в британской печати приняло характер открытой полемики.

Марианна Уиггинс в заметке на страницах «The Times»52 дипломатично уходит от разговора о сборнике поэзии, концентрируя свое внимание на эссеистике. Лишь упомянув «So Forth», она немедленно награждает «On Grief and Reason» целым рядом комплиментарных эпитетов. Она сообщает, что звучание английской поэзии Бродского ни в какое сравнение не идет со звучанием его русских стихотворений, но готова отнести это на счет не поэта, а объективного несходства русского и английского языков. Эта лингвистическая проблема, как полагает рецензент, стала бы фатальной для менее гениального поэта, но Бродский сумел реализовать свою любовь к английскому языку — через эссеистику: «Именно через призму эссе наиболее четко виден его блестящий интеллект» (заметим в скобках, оценить Бродского-мыслителя по его английской поэзии рецензент не предлагает). Далее М. Уиггинс обращается исключительно к сборнику «On Grief and Reason», рекомендуя его к прочтению.

Наиболее скандальной и наиболее часто цитируемой как критиками английского Бродского, так и его защитниками (последними в качестве образца несправедливого и неквалифицированного суждения) стала статья одного из самых выдающихся англофонных поэтов современности Крэга Рэйна «Репутация, подлежащая инфляции»53 . Не более резкая по тону, чем рецензия Дональда Дэви на сборник «To Urania», статья К. Рэйна вызвала значительно больший резонанс: в ней Бродский критикуется не только как англоязычный поэт, но и как эссеист, не только как версификатор, но и как мыслитель; вопрос уже даже не в том, заслужил ли он Нобелевскую премию, а в том, оправданно ли вообще его международное признание.

Оставляя в стороне замечания к эссе и «десакрализацию» личности Бродского, рассмотрим критику в адрес автопереводов из сборника «So Forth». Крэг Рэйн утверждает: «...этот последний том “So Forth” и неуклюжая, хромающая проза “On Grief and Reason” демонстрируют, что Бродский ни в коем случае не является ровней или соперником Набокова: он так и не сумел подняться выше начального уровня владения своим вторым языком». По мнению рецензента, автопереводы Бродского грешат многословием и дешевыми сантиментами, изобилуют непонятными, туманными фразами, грамматическими и стилистическими ошибками. Поэт то злоупотребляет коллоквиализмами, что демонстрирует не легкость в обращении с языком, а неуклюжесть иностранца, то впадает в архаичность — как на уровне лексики, так и на уровне грамматических структур. Его рифмы натянуты, хотя ради них Бродский готов пожертвовать даже синтаксическим и смысловым единством строки, его ассонансы режут ухо — поэт не в ладах с английской фонетикой и готов принимать два разных гласных звука за варианты одного. Приводя такие суждения и иллюстрируя их примерами из автопереводов Бродского, Крэг Рэйн приходит к следующему выводу: «Он был нервной посредственностью мирового класса, блефующей, но знающей, сколь ненадежно его чувство английского языка, ставшее основой для его международной репутации».

Беря Бродского под защиту, Майкл Хоффман считает, что К. Рэйн, а до него К. Рид «не поладили» с английским Бродским исключительно из-за своеобразной природы метафорического строя его поэзии: «Большинство его метафор точно или полно не подлежат зрительному восприятию Непохожесть и преувеличение важнее для образа, чем сходство и правдоподобие Он более зависит от напряжения мысли, чем от зрительного впечатления Кроме того, образ кинетичен, он гальванизирует, он действен; он не декоративен и совершенно необязательно гармонично сочетается с тем, что следует за ним или предшествует ему»54. Хоффман следует практически по тем же пунктам, что и Рэйн, но оценивает их в пользу поэта. Так, изобилие американизмов (приводятся целые списки слов и выражений), как полагает рецензент, — наилучший способ самовыражения: британский вариант звучал бы безжизненно и вяло, не сочетаясь с «демократичной живостью, здравомыслием и грубоватостью», присущими поэзии Бродского. Высмеиваемое Рэйном пристрастие Бродского к разнообразным вводным конструкциям составляет, по Хоффману, изрядную часть обаяния речи поэта; отклонения от языковой нормы (слишком очевидные, чтобы их отрицать) рассматриваются как «анархический дар» английскому языку. Строки, которые Рэйн интерпретировал бы как синтаксическую неуклюжесть, Хоффман воспринимает как «лингвистическую утонченность»: «...упорный отказ первого предложения от главного глагола посредством задыхающейся серии адвербиальных — или адъективных? — словосочетаний; емкое второе предложение, также лишенное глагола; ненавязчивое “гудит” в третьем» (впрочем, даже при столь доброжелательном настрое рецензент ниже вынужден был признать, что следующее восьмистишие, содержащее пять риторических вопросов, сбивает его с толку). Склонность Бродского к афористическим высказываниям, масштабным обобщениям, которую Рэйн интерпретирует как стремление работать на публику, Хоффман считает «сильной стороной» поэта.

Содержащая только одну прямую ссылку на К. Рэйна и К. Рида статья М. Хоффмана фактически является развернутым им ответом — вплоть до почти буквальных совпадений, но со сменой знака c минуса на плюс. Так, например, даже слово «translationese» — «переводческий язык», служащее для критиков сниженным определением «русифицированного» английского Бродского, здесь употребляется в комплиментарном контексте: «Бродский может писать на самом явном и умышленно провокативном переводческом диалекте, и тем не менее читатель продолжает относиться к тексту как к оригиналу, созданному абсолютно сознательно с пристальным вниманием к каждой детали». Рецензент убежден, что поэт такого масштаба, как Бродский, имеет право «скрещивать» два языка, «играть» с английским по правилам русского, даже если язык, на котором он пишет, сопротивляется ему.

Рецензия М.Хоффмана — работа добросовестного и беспристрастного филолога, но, стремясь защитить Бродского от чересчур резкой критики, рецензент готов оценивать в пользу поэта даже те свойства его стиха, которые выделены другими критиками как ярко выраженные недостатки. Не имея возможности опровергнуть упрек или отвести его, М. Хоффман готов едва ли не отрицать очевидное (так, например, замечание: «каждая из последовательно опубликованных книг — A Part of Speech (1980), To Urania (1988) and So Forth (1996) — имеет свои ярко выраженные языковые особенности; стиль меняется от относительно гладкого к довольно грубому, но я никогда не считал движущей силой этого процесса все большую вовлеченность автора в процесс перевода» — звучит несколько странно, поскольку стилистику первого сборника в изрядной степени определяли переводчики, а последнего — об этом подробнее будет сказано ниже — исключительно сам автор, и невозможно не связывать изменения лингвистического характера книг с этим переходом).

Полемика в британской печати продолжается после выхода в свет сборника «Collected Poems in English». Лаклан Маккиннон снабжает свою рецензию подзаголовком «Достоинства английского стиха Бродского»55 . Он отмечает, что в англоязычной читательской среде бытуют два полярных мнения об «английском Бродском»: для одних он едва ли не величайший англо-американский поэт послевоенных лет, для других — человек, не обладающий достаточной компетенцией для творчества на иных языках, кроме родного. Сам критик тяготеет скорее к первой точке зрения: «Бродский совершил то, что редко кому удавалось, — его считают и русским, и англофонным поэтом первого ряда»56 . Лаклан Маккиннон открыто выступает против Крэга Рэйна, обвиняя того в филологической некомпетентности. Он готов согласиться, что в отдельных строках автопереводов наблюдаются грамматические недочеты, — сам он отмечает неточное употребление артиклей в написанном по-английски стихотворении «To the President-elect», — но прочие замечания решительно отметает. Рецензент убежден, что критика, высказанная Рэйном в адрес «английского Бродского», вызвана не недочетами текстов, а предвзятостью и методологической несостоятельностью подхода. Критик причисляет Бродского к кругу писателей-билингвов, чей английский не приобрел аутентичную гладкость, вступив в некую связь с их родным языком. Это тем не менее не значит, что они звучат как иностранцы: просто благодаря отстраненной, скептической позиции по отношению к английскому языку они более открыты лингвистическому эксперименту, нежели носители языка. Бродскому удалось создать собственный идиолект английского, найти свой уникальный голос. Маккиннон уверен, что опыт Бродского еще будет осмыслен современными англоязычными поэтами, ибо «он все же, видимо, чрезвычайно раскрепостил английский стих, вернув ему интеллектуальные устремления и напомнив нам исключительное значение Одена»57 .

В следующем номере «Times Literary Supplement» (2001. 29 июня) Крэг Рэйн откликается на статью Л. Маккиннона. Он наотрез отказывается признать правомерность соотнесения лингвистических экспериментов Бродского со специфической стилистикой позднего Одена. Оден, творивший на родном языке, осознанно форсировал языковую норму, в то время как английский Бродского попросту хромает! Чтобы придать основательность своему мнению, Рэйн цитирует несколько негативных рецензий на сборники Бродского и в их числе статьи Роберта Хасса и Шеймуса Хини, где английский Бродского характеризовался как «неуклюжий и перекошенный»: он добавляет к этим эпитетам такие, как «неидиоматичный», «хромой», «шаткий, изломанный», «неизящный, грубый». Он вновь утверждает, что Бродский в ряде случаев идет на смысловые и стилистические несообразности ради сохранения рифмовки и метрики стихотворений, искажает устойчивые обороты, неточно употребляет слова. И лишь некомпетентность в вопросах просодии, по мнению Рэйна, не позволяет Л.Маккиннону разглядеть в восхищенно цитируемом им «To the President-elect» «посредственную халтуру».

Реплика К.Рэйна спровоцировала два отзыва — Л.Маккиннона и Д.Уэйссборта, — напечатанных в очередном номере TLS (2001. 6 июля). Маккиннон, вступая в очевидное единоборство с Рэйном, доказывает свою стиховедческую компетенцию, скрупулезно обосновывая свой взгляд на метроритмическую структуру и образный строй стихотворения «To the President-elect». Он приводит словарные статьи, доказывающие, что случаи словоупотребления, рассмотренные Рэйном как ошибки Бродского, являются языковой нормой, хотя и несколько устаревшей, а также доказывает, что смысловой сдвиг, допущенный Бродским в идиоматическом выражении, сделан поэтом намеренно и выполняет определенную художественную задачу.

Реплика Д.Уэйссборта более развернута. Поэт и переводчик Бродского, он признает, что такие сторонники «английского Бродского», как Л.Маккиннон и М.Хоффман остаются в меньшинстве. Однако он готов поддержать их. Уэйссборт защищает право Бродского на лингвистическое новаторство перед защитниками «правильного английского». Он цитирует мнение поэта Петера Вьерека (Peter Viereck), лауреата Пулитцеровской премии, признавшего, что «технически “неправильные” переводы Иосифа» дали ему «лучшее, новое понимание родного языка». По мнению Уэйссборта, эксперименты Бродского опередили свое время, а такие критики поэта, как К. Рэйн и Д. Дэви, не разглядели этого, ибо были ослеплены негодованием.

Последние реплики в этой полемике — К. Рэйна (TLS, 2001. 13 июля) и Л. Маккиннона (TLS, 2001. 20 июля) ничего существенно нового не добавляют и все более переходят с первоначального предмета обсуждения на личности и профессиональные навыки оппонентов. К. Рэйн продолжает утверждать, что все это «дело слуха» и он устраняется от дальнейшей дискуссии с теми, кто готов довольствоваться шершавым звучанием стихов Бродского и словоупотребительной нормой XVI века. Маккиннон в свою очередь упрекает Рэйна в уходе от разговора о языковом новаторстве Бродского и его роли в развитии английской просодии. Каждый, в сущности, остается при своем мнении. Гораздо интереснее другой факт: в TLS (2001. 20 июля) публикуется также короткая — всего 10 строк узкой колонки — реплика Алана Такера (Alan Tucker) по поводу упрека в неточном употребления артикля, который высказал в своей рецензии Л. Маккиннон, анализируя стихотворение «To the President-elect». Такер отклоняет даже столь мягкую критику, считая, что употребление артикля здесь активизирует интертекст и является «гениальным штрихом». Таким образом, одно и то же произведение в разной интерпретации характеризуется и как «посредственная халтура», и как творение гения.

В американской печати последние сборники Бродского вызвали довольно единодушную реакцию. Рецензируя сборник «So Forth», Джон Бэйли с восхищением говорит о Бродском как о человеке, сумевшем выдвинуться из эмигрантской среды в первый ряд американской интеллектуальной элиты и научившемся пользоваться чужим языком как средством самовыражения. Однако с самого начала он утверждает, что Бродский является подлинно великим поэтом только на родном языке: «Он создавал для себя особую творческую манеру на английском языке и искал свой голос в американской поэзии, но время не склонно чтить их истинную поэтическую состоятельность»58 . Муза отвергает тех, кто лишь пытался приблизиться к ней, но не достиг безупречности. Бродский стремился войти в анг




Источник: http://articles.excelion.ru/science/persons/2094.html


Радиостанция "Эхо Москвы"
/ Передачи / Культурный шок / Суббота, 11.08.2007: Александр Шаталов, Наталья Иванова, Тамара Катаева


/ Передачи / Культурный шок / Суббота, 11.08.2007: Александр Шаталов, Наталья Иванова, Тамара Катаева
Передача

Культурный шок


Подробнее о передаче

Эфир

Суббота, 11.08.2007

Кумиры - боги или люди?


Часть 1 - скачать (5.1 MB)

Часть 2 - скачать (6.2 MB)



Вопросов: 8 Читали: 14

К. ЛАРИНА – Добрый день. Мы начинаем программу «Культурный шок». И сегодня она посвящена буквально культурному шоку, поскольку именно это произошло с многочисленными читателями книги, которая называется «Антиахматова», автор которой Тамара Катаева. Здравствуйте, Тамара.

Т. КАТАЕВА - Добрый день.

К. ЛАРИНА – Здесь же Александр Шаталов, литературный критик, телеведущий и издатель и поэт. Здравствуйте.

А. ШАТАЛОВ – И я надеюсь, друг Ксении.

К. ЛАРИНА – Наш друг. Да. Наталья Иванова – зам. главного редактора…

Н. ИВАНОВА – Но первый.

К. ЛАРИНА – Первый зам. главного редактора «Знамя», она же писатель, литературный критик и журналист и публицист.

Н. ИВАНОВА – И доктор филологических наук.

К. ЛАРИНА – И автор книги о Пастернаке.

Н. ИВАНОВА – Да не одной. Уже двух, а третья выходит.

К. ЛАРИНА – Так что работа с великими ей знакома не понаслышке, общаться…

Н. ИВАНОВА – У меня еще две книги. Одна о Фазиле Искандере, а другая о Юрии Трифонове.

К. ЛАРИНА – Знаете, как общаться с великими. Книга, о которой мы сегодня будем говорить, это повод для того, чтобы поднять очень важную тему. Которая так или иначе поднимается регулярно. Такое случается обычно, когда привычные представления о святом, что называется, подвергаются сомнению. И когда возникают крики типа: как же так, замахнуться на наше святое. Что я могу вспомнить из того, что было в последнее время. Наверное, я сегодня вспоминала книжку, которая произвела на меня очень сильное впечатление. Я тогда впервые задумалась, нужно или нет об этом говорить, имеет ли это отношение к творчеству человека. Это книга Валерия Перевозчикова «Последние годы жизни Владимира Высоцкого», которая была составлена из свидетельских показаний его близких друзей, которые были рядом с ним до самого конца. Там авторского текста почти не было. Но сам факт, когда вдруг я для себя сделала вывод, что до меня хотел донести автор этой книги, что Владимир Семенович в какой-то момент стал невыносим для близких друзей, что терпеть его более было невозможно. И должно было как-то завершиться. Вот это чувство, о котором вряд ли мы раньше думали, когда читали Высоцкого, когда восхищались им. Это одно из культурологических потрясений. Другое более примитивное это история с Есениным, которую нам предложили в качестве сериала и книги Виталия Безрукова. Да, был, безусловно, для многих культурный шок. Хотя я спокойнее к этому отнеслась, мне показалось, такая вольность абсолютно драматургическая художника, который может себе позволить все. Это был Есенин как персонаж сериала и все, хорошо сыгранный.

Н. ИВАНОВА – Главное, что он в сознании масс остается таким, что опасно.

К. ЛАРИНА – Вот это опасно. Теперь давайте перейдем к этой книжке «Антиахматова». Она составлена по типу вересаевских пушкиниан и Гоголь, по-моему, также. Хотя насколько я помню, и мне об этом напомнили сведущие люди, там, по-моему, комментариев было минимум.

Т. КАТАЕВА - Практически нет.

К. ЛАРИНА – В этой книге набор цитат из разных воспоминаний об Анне Андреевне Ахматовой. Практически все, что нам известно, как говорится… это его книжная полка ахматовская. Вот здесь набор из цитат, которые активно Тамара как автор составитель комментирует. Комментирует, сказать субъективно это не сказать ничего. Это просто такой авторский, заметки на полях. Мне это напомнило по стилистике личный дневник, когда я читаю какую-то книжку, меня что-то возмущает, я тут же начинаю тут же писать, как меня это возмущает. Я могу процитировать один фрагмент, чтобы степень понять отваги, присущей автору книжки. «Все благоговели перед подвигом Ахматовой. Подвиг в чем? Жива, здорова, сама не сидела. Мужей теряла только бывших или не своих. Не воевала, в блокаде не была. Перед красноармейцами не выступала. Отлынивала, злилась, лежала пьяная с подругой в кровати до вечера. Щеголяла в подаренных ею шляпках. Не печатали какое-то время – да, так ведь она и не писала. Не писала, потому что думала, что не будут печатать. Душевной потребности не было. Подвигом все-таки с натяжкой можно назвать. К тому же многих бы печатали, а они все равно не пишут. В общем, вопрос совсем не однозначный. Но все это не очень похоже на настоящий подвиг. Писем протеста не подписывала, даже демонстративно не отмалчивалась. Славословие Сталину писала. Это да. Это тоже иногда называют ее подвигом. Но ход мыслей теоретиков настолько изощрен и тонок, что, следуя их логике, часто ловишь себя на мысли, а все-таки не в противоположную ли сторону мы движемся. Ее единственный сын сидел в тюрьме в общей сложности 14 лет, если это подвиг, то подвиг Ахматовой напоминает подвиг микс-героя Павлика Матросова, тот закрыл амбразуру собственным папой. Не знаем, как с сыновними чувствами у этого гибрида, а вот у Ахматовой с любовью к сыну что-то действительно было не так». Это небольшой фрагмент из авторских комментариев Тамары Катаевой.

Т. КАТАЕВА - Предваряет несколько глав, которые посвящены отношениями Ахматовой и сына.

К. ЛАРИНА – Давайте я сейчас дам слово Тамаре. Что меня в этой книге смутило, как в одном известном фильме «Мимино»: личную неприязнь к потерпевшему испытываете.

Т. КАТАЕВА - Как раз наоборот.

К. ЛАРИНА – Ахматова для вас кто?

Т. КАТАЕВА - Я не поклонница Ахматовой, как ясно из моей книги, и вообще я не интересуюсь людьми, персонажами в каких-то их личных проявлениях. Потому что, как правило, это слишком малое имеет значение для их творческого портрета. Для того, что мне интересно в писателе и поэте. Но с Ахматовой совершенно другой случай. Дело в том, что все черты ее характера, все обстоятельства ее жизни практически все, что мы о ней знаем, это все переводится в русло какой-то ее мифологизации. Все, что она ни делала, все очень хорошо и замечательно. И моя книга как раз и не об Ахматовой как о поэте и ни в коем случае не как о личности. И то, что у меня около 80 глав, и все они каким-то ее чертам посвящены, это все просто объясняет, какой миф какими-то ее чертами, поступками создавался. То есть книга рождалась действительно, как вы сказали, как читательский дневник. Я не могла взять другую форму. Я действительно не литературовед, не критик. Не какой-то особенно опытный читатель. И поэтому какая-то другая форма была абсолютно неприемлема. Я выбрала такую самую непосредственную форму, чтобы объяснить мое личное как вы говорите пристрастное отношение. Но оно так и было. Я вот люблю читать мемуарную литературу. Я ее читаю, и только доходит до Ахматовой, я как-то все время спотыкалась. Что-то здесь не то. Какая-то фальшь. Вот она такая величественная, вот она такая аристократка, вот она такая роковая женщина. Вот она такая героиня. И все не так. Хотя читаю, передо мной лежат документальные свидетельства. Причем свидетельства совершенно всем доступные, продаются во всех магазинах. По 20 лет Лидия Корнеевна Чуковская. Ее книга продается. Многие читали, знают. И вот я тоже смотрю и я вижу, что что-то здесь не так. И я стала писать замечания просто так дома, и домашним своим устно говорила, и они не сказали, чтобы не лить это все на нас, давай это попробуй написать.

К. ЛАРИНА – А цель какая? Когда решили издать?

Т. КАТАЕВА - Во-первых, вы знаете, дело в том, что например, с Жолковским с его работами я познакомилась после того как у меня книга была написана.

К. ЛАРИНА – Жолковский это известный литературный критик.

Н. ИВАНОВА – Литературовед.

К. ЛАРИНА – Который по-моему, впервые к этой теме прикоснулся.

Н. ИВАНОВА – Нет, не впервые.

К. ЛАРИНА – До него кто-то еще это делал?

Н. ИВАНОВА – Конечно.

К. ЛАРИНА – Во всяком случае, как я поняла из его интервью, которое он дал журналу «Огонек»…

А. ШАТАЛОВ – По поводу этой же книжки.

К. ЛАРИНА – Да, что, собственно говоря, она все сказала, что я когда-то начал.

Н. ИВАНОВА – Он книгу не принимает, он не говорит, что я когда-то начал. Он книгу совершенно на дух не принимает. Но считает, что относиться, как говорила сама Ахматова молитвенно к тому или иному знаменитому персонажу совершенно необязательно. Что гораздо интереснее прибегнуть е его деконструкции. Что он и делал в своих заметках.

Т. КАТАЕВА - Я познакомилась с работой Жолковского уж после того, как моя книга была написана. И, разумеется, это совершенно разные стили, я не могла написать как Жолковский. Жолковский никогда не стал писать книгу, так просто подбирая, просто выплескивая все цитаты, которые ему попались, что он посмотрел. И вот она такая родилась как читательский дневник. И я ее решила издать, но когда я стала заниматься этой темой, конечно, Ахматова стала везде меня резать. Я ее везде замечала. Везде видела проявление этого культа. Что Жолковский в статье «Огонька» пишет, «я не люблю, когда меня порабощают», я тоже не люблю, когда меня порабощают. И думаю, что тоже может быть кто-то не любит. Такие люди как я, которые этой темой особенно не занимались. Она меня как-то не трогала специально. Просто когда она стала как-то постоянно попадаться, вот только тогда я к ней обратилась. И это для тех людей, которые особенно ее не любят как поэта, не интересуются, но чтобы все-таки знали, что это не культ, которому действительно стоит поклоняться. Не тот кумир, который того стоит, чтобы быть нашим все, чтобы быть нашей Анной всея Руси. Чтобы быть моральным эталоном, чтобы быть всем тем, что сейчас принято об Ахматове говорить. Для этого я высказала свое мнение.

К. ЛАРИНА – Саш.

А. ШАТАЛОВ – Вы знаете, Ксения Собчак недавно на критику сказала, что если телезрители не хотят, они могут переключить программу. И смотреть другой канал. А не мой «Дом-2». Так и здесь, не нравится Ахматова, можно ее не читать. Не будешь на нее натыкаться. Но главная проблема этой книги, я ее читал действительно достаточно давно в рукописи и следил за тем, как она издается, у нее была сложная судьба. Потому что к этой книге опубликовано предисловие Виктора Топорова, и, к сожалению, то издательство, в котором он работал питерское, оно отказалось эту книжку выпускать по понятным причинам.

Н. ИВАНОВА – А что значит по понятным причинам?

К. ЛАРИНА – Ахматова это священная корова в Санкт-Петербурге.

А. ШАТАЛОВ – В издательстве именно так и сформулировали что Ахматова это наше все. Конечно, это могло разозлить и Топорова, потому что зерно в этой книге есть положительное, о котором мы сейчас говорили…

К. ЛАРИНА – Срывание всяческих масок.

А. ШАТАЛОВ – Просто разный подход, анализ этой темы. Почему ни построить такую книжку, не посмотреть, как сказал Жолковский, действительно об Ахматове не написано нормально ни одной биографии до сих пор. Если Быков написал огромную псевдобиографию Пастернака, то об Ахматовой даже такой не написано.

К. ЛАРИНА – В нашем эфире есть кому за Пастернака ответить.

Н. ИВАНОВА – Вы знаете, я хочу возразить, написано много биографий Ахматовой, очень разных, причем и в России существует несколько биографий. Одна из это написанная Ниной Королевой, она размещена в шеститомнике, изданном издательством «Эллис-лак». И для тех, кто интересуется биографией, я отсылаю прежде всего к книге Романа Тименчика «Ахматова в 60-е годы». Я считаю, что это совершенно потрясающий подступ к тому, как можно написать биографию Ахматовой. Это огромный толстый том.

А. ШАТАЛОВ – Филологическое исследование. Рассчитано на широкую аудиторию.

Н. ИВАНОВА – Нет, рассказываю. Что там безумно интересно, там я считаю, что оно рассчитано на любую аудиторию, просто его нужно читать с двух концов. Там комментарии гораздо больше, чем сам текст, его же комментарии. И комментарии открывается вся эпоха, каждая мелочь. И это необыкновенно любопытно, но дело не только в этом, а дело в том, что, например, я в отличие от нашей героини написав книгу о Пастернаке, там разместила специальную главу, которая называется «Бой бабочек». Об отношениях Ахматовой и Пастернака. И в этом отношении как раз Пастернак выглядит гораздо более если говорить о личности, благополучно, давайте говорить дача в Переделкине, двухэтажная квартира в Лаврушинском.

К. ЛАРИНА – Нормальный советский писатель.

Н. ИВАНОВА – Не только, если вы были в музее Пастернака, вы понимаете, что условия у него были совершенно барские. И он это понимал. И говорил о том, что это не заслуженно и даже очень много этого стеснялся. Когда его навестил Исай Берлин, он страшно резко отреагировал на одну из реплик, сказал, что вы считаете, что я для них, то есть для власти что-то такое сделал, благодаря чему я и выжил. А вы знаете, что он не только выжил, что никто из близких его не был преследуем, что дети его…

А. ШАТАЛОВ – Кроме Ольги Ивинской.

Н. ИВАНОВА – Это уже в конце жизни, это связано…

А. ШАТАЛОВ - Два раза сидела в тюрьме.

Н. ИВАНОВА – Это связано с «Доктором Живаго» уже. И все равно у него тогда ничего не отобрали кроме членства в Союзе писателей. И на этом фоне Ахматова выглядит нищей, несчастной, униженной, растоптанной, бездомной.

А. ШАТАЛОВ - Тамара Катаева в этой книжке убедительно об этом говорит, что это миф, что Ахматова сознательно отказывалась от квартиры, от всех условий и так далее.

Н. ИВАНОВА – Она отказывалась не от отдельной квартиры.

К. ЛАРИНА – У нас уже здесь диспут.

Н. ИВАНОВА – Это тоже было связано с ее уже и самочувствие и тем, что она не могла жить одна. Много было уже проблем. Но, тем не менее, мне кажется, что самое главное, когда ты начинаешь думать о том, что ты берешься за книгу о писателе, не разделять его творчество и его жизнь. Потому что поэт в России, не в России, где угодно это одновременно то, что он написал, что остается, что бессмертно, если это бессмертные стихи, а я считаю, что у Ахматовой бессмертные стихи и в синтезе в каком-то с его личностью, творческим и личным поведением. И я думаю, что если разрубить одно от другого, то получится такая вот интерпретация биографии, рассчитанная на сугубо обывательское сознание. Извините. Но, тем не менее, это так. Потому что насколько я понимаю, здесь само творчество Ахматовой…

А. ШАТАЛОВ – Частично рассматривается.

Н. ИВАНОВА – Просто как аргумент в пользу той или иной бытовой проблемы.

А. ШАТАЛОВ – Смысл этой книжки, проблема ее заключается в том, что действительно посыл был правильный и неплохой. Но как я считаю, Тамара как не профессиональный филолог, не литературовед, а как читатель, которому интересно творчество Ахматовой, она стала обращаться к этому творчеству и она рухнула под наплывом огромного материала, который ее окружал. И в конце книги опубликовал большое количество ссылок – 3-4 страницы. Что такое рухнуло.

К. ЛАРИНА – Это борьба с ахматоведением.

А. ШАТАЛОВ – Это значит, она повторяла одни и те же цитаты на протяжении всей книжки, которые подтверждают, то есть ее ход мышления был алогичный. У нее не хватало достаточно жесткой структуры, конечно, на эту книжку необходимо было жестко сокращать. Но а, прежде всего, надо было понять, ради чего ты эту книжку пишешь.

Н. ИВАНОВА – Это такая моноидея. Разоблачим Ахматову.

А. ШАТАЛОВ – Ради чего разоблачать. Ахматова такая и она интересна была, я лично люблю Анну Андреевну за то, что она может быть и не точная, и лживая и влюбчивая в позднем возрасте.

Н. ИВАНОВА – Давай про себя скажем, какие мы лживые, влюбчивые, неточные.

А. ШАТАЛОВ - Я люблю Анну Андреевну именно за это.

Н. ИВАНОВА – Я ее за стихи. Дело в том, что Ахматова к себе привлекает совершенно с этой стороны не только Тамару, а очень даже известных и знаменитых современных поэтов, литературоведов и так далее. Вы сказали о Жолковском, а была статья Александра Семеновича Кушнера. Которая называлась «Анна Аркадьевна». Она была напечатана в «Новом мире», несколько лет назад. И я напечатала потом в качестве отклика на статью, большую статью, которая называлась «Подстановка». В которой показала, каким образом, а Кушнер не принимает позднюю Ахматову. Не ее поведение, скажем так, а не принимает именно ее стихи. Говорит о том, что они уже обеднели, что эпитеты, к которым она прибегает, они постоянно повторяются. То есть он пишет о творческом истощении Ахматовой. И пишет достаточно много еще о ее позерстве, что Анна Аркадьевна Толстова известная вам Анна Каренина, на самом деле послужила для Ахматовой прототипом жизненного поведения в молодости тоже. И это ее не отпускало до старости. Достаточно резкую статью я по этому поводу написала, страшно мы поссорились с Кушнером. Он написал мне ответ, мы, по-моему, несколько лет просто не разговаривали. Потом по прошествии многих лет я поняла, я очень резко написала ответ, потому что вспомнила те слова, которые Ахматова говорила об Александре Кушнере, молодом поэте. Я не буду сейчас их повторять. Это бы как бы запоздалый ответ не только Ахматовой, но и Бродскому, который боготворил Ахматову, написал совершенно потрясающее стихотворение.

К. ЛАРИНА – Тамара, Бродский боготворил Ахматову?

Т. КАТАЕВА - Я думаю, что нет.

Н. ИВАНОВА - А я считаю, что да. Потому что Тамара апеллирует к каким-то бытовым делам, а я к стихам Бродского.

К. ЛАРИНА – Это очень показательный пример. Вот Тамара считает, что Бродский не боготворил Ахматову. Что он все про нее знал.

Н. ИВАНОВА – А что значит знал или не знал?

К. ЛАРИНА – Дайте, человек скажет. Тамара.

Н. ИВАНОВА – Да ради бога.

Т. КАТАЕВА - Я сама заслушалась. У меня такое состояние, когда книга вышла, я готова действительно…

К. ЛАРИНА – Это одна из мифологий с вашей точки зрения. Что Бродский боготворил Ахматову.

Т. КАТАЕВА - Конечно. Я думаю так, сосредоточившись, попробую сказать, у меня есть одно из таких объяснений, что на самом деле ему даже не хотелось особенно в эту проблему вникать. Мне кажется, что она просто для него была фактом биографии. То есть тем фактом, который не выбираем. И он ее не выбирал себе в кумиры, не назначал ее великим поэтом. Не посчитал ее великой душой. Просто отозвался буквально…

Н. ИВАНОВА – А стихотворение о великой душе это что?

Т. КАТАЕВА - Это стихотворение о Бродском.

Н. ИВАНОВА – О чем вы говорите. Это стихотворение об Ахматовой.

Т. КАТАЕВА - Не пародия. В ахматовском стиле. Лучшее стихотворение Ахматовой написано Бродским. Вот и все.

Н. ИВАНОВА – Да нет, ну что вы.

Т. КАТАЕВА - Он не мог не видеть.

Н. ИВАНОВА – Это на смерть Ахматовой.

А. ШАТАЛОВ – Один вопрос к Тамаре. У вас есть очень провокационная глава с точки зрения литературоведения она необычная. Вы размышляете, извините о менструации женской как формирование творчества личности поэтессы.

Т. КАТАЕВА - Нет, о менопаузе. Потому что ее период детородный, когда менструации существуют, это я не касаюсь. Потому что они не оказывали влияние на ее поведение, на ее отношение с людьми. Дело в том, что мы сейчас стали все очень такие просвещенные, все знают…

Н. ИВАНОВА – А кто вы по профессии, прошу прощения?

Т. КАТАЕВА - И я заканчивала дефектологический факультет, я дефектолог.

Н. ИВАНОВА – Понятно.

Т. КАТАЕВА - Но сейчас как-то все эти стороны жизни приблизились к филологам, к музыкантам, к кому угодно.

Н. ИВАНОВА – Какие стороны жизни? Дефектология.

Т. КАТАЕВА - Физиологические.

Н. ИВАНОВА – Но с помощью такого домашнего литературоведения.

Т. КАТАЕВА - И само по себе упоминание менопаузы не считаю его оскорбительным или ругательным.

А. ШАТАЛОВ – Но вы трактуете поэзию, вы говорите, что она изменилась именно потому, что она переживала климакс в 51 год. Цитируете медицинские источники. И трактуете ее поведение именно благодаря этому.

Т. КАТАЕВА - Я к тому, что менопауза она какие-то производит действия на организм и человек должен этому с достоинством противостоять.

Н. ИВАНОВА – Давайте поговорим о Достоевском и климаксе мужском.

Т. КАТАЕВА - Ахматова просто этому поддалась, и многое в ее жизни диктовалось этим, а объяснялось очень высокими материями. Она не следила за собой в период, предшествующий менопаузе, считается, что это какие-то необыкновенные страдания ее к этому побуждали, когда она во все тяжкие пустилась в Ташкенте, считается, что это она предчувствовала победу и радость…

Н. ИВАНОВА – А когда «Реквием» она писала, это что было?

Т. КАТАЕВА - Это не касается творчества. Это касается ее поведения.

Н. ИВАНОВА – Вот это я и хотела услышать. Это не касается творчества.

К. ЛАРИНА – Давайте мы здесь сделаем паузу, извините, конечно, потом вернемся в программу.

НОВОСТИ

К. ЛАРИНА – Я знаю, что Наталья Иванова хочет слово получить, сейчас я дам, я просто хотела процитировать несколько телеграмм, чтобы каждый из нас понимал, что по-разному очень люди оценивают попытку Тамары Катаевой высказать свой взгляд в отношении кумира, безусловного кумира, священной коровы, как мы это поняли на примере рассказа о возможном издании такой книги в Санкт-Петербурге, что не случилось по понятным причинам. Например: «Эта книга написана очень вовремя. Новое поколение будет уверено: никого не травили, не запрещали, она была алкоголичкой, эротоманкой и плохая мать», - пишет Елена из Санкт-Петербурга. «Спасибо автору за книгу «Антиахматова», нужно знать о личности поэта как можно больше и о его творчестве, чтобы понимать его поэзию и его жизнь». «Ахматовой на все это наплевать. Стыдно за вас, - Ирина, - фигура Ахматовой останется непоколебимой и ее поклонникам все равно, какой она была». Вот это интересное мнение. «Спасибо за программу. Полезная книга «Антиахматова». Куплю, а то она забронзовела как Путин. Нужно знать все». Вот такие разные мнения.

А. ШАТАЛОВ – Очень доброжелательные кстати.

Н. ИВАНОВА – Они отчасти доброжелательные, наполовину отвергающие. Все очень разные. Я хочу сказать, что сейчас это пошла просто такая, не могу сказать, что мода, но такая волна, третьего дня я получила по почте книгу В. И. Сафонова, которая называется «Борис Пастернак». Это антипастернак такой же. Но он касается не личности Пастернака, а творчества. Это стихи, роман «Доктор Живаго», разобранный с точки зрения грамматики русского языка, говорится о том, что против правил русского языка писал как молодой Пастернак, так и Пастернак средних лет, а когда Пастернак захотел быть понятным, то он все равно стал искажать свой собственный синтаксис. Свою логику, ничего хорошего из этого не вышло. «Доктор Живаго» разбирается по кусочкам. Камня на камне не остается ни от его героев, ни от языка, ни от псевдорусского языка, его фоновых персонажей и так далее. Книга написана так яростно, но в то же время доказательно с точки зрения обыкновенного обывателя, да, обыкновенный обыватель никогда так не говорит. Конечно, поэт говорит совершенно иначе. Он пишет иначе, он думает, он воспринимает мир иначе. Он путается иногда в запале того, что он хочет высказать. Но попробуйте это все исправить. Давайте Кандинского исправим, Малевича. И что, собственно говоря, с чем мы тогда останемся. Мы тогда останемся с исправленным, но сломанным абсолютно художественным миром, также, если мы останемся с этой книгой, не будем обращаться к запискам Ахматовой, перечитывать записки Лидии Корнеевны Чуковской, не будем читать Тименчика, о котором я говорила. Потому что остаться с таким восприятием Ахматовой это то, что писал Пушкин о записках Вяземского. Что он мерзок как мы, он гадок как мы. Но он совсем другой.

К. ЛАРИНА – Одно дело, можно по-разному оценивать действительно степень поэтического или литературного дарования. В конце концов, это дело вкуса. Я не обязана принимать. Пушкин да, это наше все. В конце концов, я имею право на свое субъективное. Но другой вопрос, может быть, я сейчас придумываю, Тамара меня поправит, другой вопрос, когда личность, в данном случае Анна Андреевна Ахматова так сама или благодаря своим биографам претендует, я говорю именно в настоящем времени сейчас на звание морального авторитета, духовного лидера нации.

Н. ИВАНОВА – Она не претендует. Она лично никогда не претендовала.

К. ЛАРИНА – Человека безупречной репутации.

Т. КАТАЕВА - Мое мнение, что она на это жизнь положила…

Н. ИВАНОВА – А как она могла претендовать, когда в это время вы же пишите в книге, она не печаталась, не выступала. Ее не было видно. Как она могла претендовать? Другое дело, вот тут я не могу не согласиться в чем-то с Жолковским, а не с вами прощу прощения, что тоталитарная система порождала в антитоталитарном типе поведения тоже какую-то свою потаенную, но тоталитарность. Все-таки она была, конечно же, Екатерина Великая. И в поведении, и в окружении она была жесткой.

Т. КАТАЕВА - Скорее Сталин.

Н. ИВАНОВА – Не будем говорить, что она была Сталин. Потому что Сталин людей уничтожал, при этом миллионы, у нас сейчас 37-й год, так или иначе, отмечается. Давайте вспомним, кого уничтожила Ахматова. Поэтому говорить…

Т. КАТАЕВА - Не помогла сыну Марины Цветаевой.

Н. ИВАНОВА – Что значит не помогла. Кто помог ей, а почему Пастернак тогда не помог? Если будем так говорить, то мы дойдем до абсурда. Мы будем оправдывать Александра Александровича Фадеева в его жизни и поступках, создавать про него фильмы.

К. ЛАРИНА – Он сам себе этот приговор сделал.

Н. ИВАНОВА – И будем говорить, что Ахматова или Шаламов или Домбровский не всегда себя так вели, как следовало бы.

К. ЛАРИНА – Но с другой стороны мы кому-то в этом праве отказываем быть обычным человеком.

Н. ИВАНОВА – Да ради бога. Я говорю, что эта книга о Пастернаке, я хотела сначала ее просто выкинуть, потому что это на самом деле грязная книга. Я вашу книгу еще почитаю. И решу, как с ней поступить.

К. ЛАРИНА – Кстати, я когда в прологе вспоминала аналогичные случаи по поводу Ахматовой у нас была передача на телевидении, по-моему, на канале «Культура».

Н. ИВАНОВА – Была, очень неприятная.

К. ЛАРИНА – Программа, посвященная ее взаимоотношениям с сыном.

Н. ИВАНОВА – Она была вся перекошена.

К. ЛАРИНА – Она тоже вызывала реакцию немножко шоковую о многих людей. Хотя я там ничего не увидела. Может быть, потому что эта тема тоже давно трогала, волновала. Трагическая история.

Н. ИВАНОВА – Ксения, а вы читали эссе Бориса Парамонова «Солдатка» о Марине Цветаевой? Это эссе сначала тоже поступило к нам в редакцию журнала, мы его печатать не стали. Было напечатано в другом месте. Перепечатывается сейчас в его книгах. Идея такая, что Цветаева покончила с собой, потому что был инцест.

К. ЛАРИНА – Это я знаю. Это не у него только написано.

Н. ИВАНОВА – Но он был один из людей, которые распространили эту концепцию на жизнетворчество. Потому что кроме жизни и творчества, есть такая вещь как жизнетворчество. И у поэтов это всегда очень очевидно.

К. ЛАРИНА - Тоже не знаю, насколько это может быть предъявлен счет.

Н. ИВАНОВА – Вот вы говорите. Я сняла с вашего языка. То же самое я могу сказать и относительно Ахматовой. Когда читаешь дневники Мура, то сердце разрывается. Но, тем не менее, Мур оставил эти дневники, а Цветаева оставила то, что она оставила. И уже бог там рассудит, что там на самом деле было.

К. ЛАРИНА – Да, Саша.

А. ШАТАЛОВ – Я лично считаю, я говорил, главный недостаток книжки в том, что она рыхлая. И поэтому позиция и мнение автора не совсем понятны. Комментарии ее безумные, которые она делает по отношению к тем текстам, которые она цитирует. Просто безумные во всех отношениях. Она говорит, что она лгунья и так далее. Я уже не буду сейчас цитировать. Просто про эту менопаузу, там просто огромные отсылки. То есть это все не имеет отношение к творчеству и работе. Это имеет отношение к дневниковым записям. И в результате получается у нее достаточно много ошибок, потому что естественно она не проверяла.

К. ЛАРИНА – Я сейчас не хочу, чтобы мы подробно исследовали с точки зрения профессионализма. Я хочу понять, кто эти границы определяет. Что можно, что нельзя.

А. ШАТАЛОВ – Тамара опирается на те источники, которые опубликованы.

Н. ИВАНОВА – Открытые.

А. ШАТАЛОВ – Ничего нового она там не открывает.

Н. ИВАНОВА – Никаких архивных данных.

А. ШАТАЛОВ – Достаточно скептический взгляд Чуковской, доброжелательный, но в меру скептические замечания того же Анатолия Наймана, который был близко знаком с Анной Андреевной и так далее.

К. ЛАРИНА – Давайте я совсем упрощу до уровня романа «Овод». Я верила вас как в Бога, а вы лгали мне всю жизнь.

Н. ИВАНОВА – Вот этого не надо. Понимаете, здесь есть очень большой спектр, Ксения. Вы вспомните книгу Андрея Донатовича Синявского «Прогулки с Пушкиным», и что было по этому поводу. Первая фраза этой книги: Пушкин вбежал в русскую литературу на тонких эротических ножках. Что было с нашей псевдопатриотической критикой, как его размазывали.

К. ЛАРИНА – Практически та же самая менопауза.

Н. ИВАНОВА – Ужас. На самом деле задача Синявского была совершенно другой. Книга необыкновенно умна, изящна, точна, хотя она действительно мифотворна. Он не занимается мифотворчеством, он занимается действительно анализом личности и творчества Пушкина. Но более всего творчества. Но эта первая фраза спровоцировала. На самом деле я считаю, немножко провокации никому не помешает.

А. ШАТАЛОВ – Мне непонятно, почему Тамара, кто ей в школе объяснил, что Анна Андреевна великий авторитет.

К. ЛАРИНА – Не в школе, это написано в воспоминаниях о ней.

А. ШАТАЛОВ – А зачем ее брать, в школе нам не преподают.

Н. ИВАНОВА – Вообще воспоминания разные, как Саша совершенно точно сказал. Воспоминаний очень много. У меня дома, Саша, целая полка огромная.

К. ЛАРИНА – В школе нам про Ахматову вообще ничего не говорили. Давайте с этого начнем. Мне ничего про Ахматову не говорили. Ни про Цветаеву, ни про Ахматову.

Н. ИВАНОВА – Ни про Пастернака. Кроме постановления, что она блудница и монахиня.

К. ЛАРИНА – И мещанская поэтесса.

Н. ИВАНОВА – Я думаю, что товарищ Жданов очень был рад.

К. ЛАРИНА – Тоже про это пишет Тамара. Тамара считает, что Жданов ей подарил звездный час.

А. ШАТАЛОВ – Которым она успешно воспользовалась.

К. ЛАРИНА – А можно я спрошу Тамару. Вопрос возник другой, когда я это читала. А Зощенко тогда? То же самое вы скажете про него? Что ему тоже Жданов подарил звездный час своим постановлением.

Т. КАТАЕВА - Редко можно вспомнить мнение такое о Зощенко, что он был какой-то герой и необыкновенно пострадал.

Н. ИВАНОВА – Ну как это. Вы просто не читали воспоминания.

Т. КАТАЕВА - Я читала самого Зощенко. Но про Зощенко нет столько…

Н. ИВАНОВА – А я читала воспоминания в огромном количестве и как раз это все есть. И я читала отчеты обо всех собраниях, которые были тогда и в Ленинградском доме писателей и здесь, и его выступления, о нем. Это было чудовищно. С Ахматовой тоже было чудовищно. Понимаете, если нам говорить правду, то нужно писать всю правду.

Т. КАТАЕВА - Если спросить, кто был герой. Кто очень сильно пострадал. Зощенко мало кто сразу вспомнит навскидку. Но то, что Ахматова нечеловечески страдала…

А. ШАТАЛОВ – Ну почему же.

Н. ИВАНОВА – Они идут, как говорится рука об руку в этом знаменитом постановлении, которое мы лично, я о себе могу сказать, в школе проходили. И проходили до 1989 года. Ведь это постановление было отменено, мне кажется точно, только в 1989 году.

А. ШАТАЛОВ – Я скажу интересную вещь. Маленькое отступление. Я работал в газете «Вечерняя Москва» очень долго. Это была партийная газета. И у нас публиковались в конце платные объявления. Журавлев или кто-то читает стихи, Цветаева, Ахматова, неважно кто. Поскольку постановление об Ахматовой не было отменено, то главный редактор, это партийная газета, выбрасывал слово Ахматова из этого объявления. Потому что нельзя было.

Н. ИВАНОВА – А вот я еще о чем хочу сказать.

К. ЛАРИНА – Дайте слово человеку сказать.

Н. ИВАНОВА – Сейчас, в сторону на секундочку, а то забуду. Дело в том, что мы все читали воспоминания Надежды Яковлевы Мандельштам. И первую, и вторую книгу, и третья вышла недавно очень интересная. Но, тем не менее, потом вышла у нас в «Знамени» была напечатана, воспоминания Эммы Григорьевны Герштейн. И что с нами было, нам все звонили, говорили: как вы могли.

К. ЛАРИНА – Здесь тоже цитируется.

Н. ИВАНОВА – А потом еще у нас была напечатана работа эссе Лидии Корнеевны Чуковской, тоже про Надежду Яковлевну, которая называлась «Поэт». Которая разгромила…

К. ЛАРИНА – Понятно. Мы ж все забываем, когда вышли записки об Анне Ахматовой, Лидии Корнеевне Чуковской…

Н. ИВАНОВА – Там или тут?

К. ЛАРИНА – Здесь. В России. Я помню, как очень многие ахматоведы кричали о том, что никто не уполномочивал ее писать про Анну Ахматову. Понимаете. Так что, и до Тамары Катаевой были случаи такие. А всего лишь делов-то, что Лидия Корнеевна Чуковская, человек, в искренности которого сомневаться, по-моему, трудно в отношении Ахматовой, она пыталась донести боль свою.

Н. ИВАНОВА – Хотя там очень много гитик. Конечно, нужен стереоскопический взгляд. И конечно, и вы, Ксения, совершенно правы, что не существует еще биографии Ахматовой, которая бы свела все воспоминания воедино.

К. ЛАРИНА – А где биография Константина Симонова, скажите мне, пожалуйста.

Н. ИВАНОВА – Не надо рядом Ахматову и Константин Симонов. Отсылаю опять же к своей книге «Пастернак и другие». У меня там три части. Одна биографическая, другая называется «И другие», Ахматова, Мандельштам и так далее. А третья: «Совсем другие». Вот совсем другие это Константин Симонов. Это очень интересная задача. Но задача написать об Ахматове гораздо сложнее, труднее и насущнее. Может быть, эта книга кого-то сподвигнет…

А. ШАТАЛОВ – Дмитрия Быкова.

К. ЛАРИНА – Наташ, вы говорите как о великом поэте об Анне Ахматовой. А мне кажется, что важнее вопрос, вот эта мифология, которая создается вокруг конкретного человека. Почему я про Симонова вспомнила. Потому что тот набор клише, который существовал 20-30 лет назад, он существует и сегодня. Про Константина Михайловича Симонова никто еще книжку не написал, как, кстати, про Александра Фадеева.

Н. ИВАНОВА – А вы не читали, мне просто неприлично отсылать к своим работам о Симонове и Фадееве.

К. ЛАРИНА – Статьи.

Н. ИВАНОВА – Главы в этой книге «Пастернак и другие». Не читали. Там у меня три таких героя. Такой вполне нелицеприятный анализ жизнетворчества Фадеева, следующий – Симонова. И третий – Катаева. В результате я рассорилась с родственниками Симонова. С родственниками Катаева. С Фадеевым было сложнее, потому что Михаил Фадеев как-то постарался вести себя более толерантно по отношению… Вот поэтому у меня вот эти проблемы совершенно с другой стороны, но я понимаю, что могут так вот.

К. ЛАРИНА – Тамара, не было еще с наследниками, родственниками.

Т. КАТАЕВА - Дело в том, что вся фактура книги, все факты они не мной придуманы, я работаю только с открытыми источниками, ни у кого ничего не узнавала, никаких апокрифов не видела. Не пыталась их искать. Не читала, не смотрела.

Н. ИВАНОВА – Но важна же интерпретация.

А. ШАТАЛОВ – Очень многие люди все-таки отказывались работать над этой книжкой, отказывались вообще иметь отношение. Именно над этой. Даже в Санкт-Петербурге все-таки большое количество людей, для которых имя Ахматовой становится каким-то действительно, против чего выступает Тамара, таким незыблемым авторитетом. Но я лично считаю, что это абсолютно правильно и нормально, что вокруг поэта, прежде всего не столько прозаика возникают мифы. Это естественная часть творчества.

Н. ИВАНОВА – Это именно с поэтами.

А. ШАТАЛОВ – Возьмем Цветаеву – сплошной миф, который точно таким же образом создавала вокруг себя, все ее письма мифологичны, все романы, все выдуманные и высосанные из пальца, которых не существовало в жизни.

Н. ИВАНОВА – Только не высосанные из пальца.

А. ШАТАЛОВ – Извините.

Т. КАТАЕВА - Это не мифы, это ее фантазии. А у Ахматовой были весьма прагматичные мифы, которые она сама создала.

Н. ИВАНОВА – То же самое мы можем сказать и о Цветаевой. Просто не взяли все о Цветаевой.

К. ЛАРИНА – Подождите, будет и Цветаева. Давайте несколько звонков послушаем от наших слушателей. Алло.

СЛУШАТЕЛЬ – Добрый день. Уважаемые собеседники, мне бы хотелось начать с названия передачи. Дело в том, что когда мы говорим слово «кумиры», то мы уже вводим координаты, которые нас уводят, к сожалению, от подлинного понимания проблемы. Поэтому когда говорится о том, что задается вопрос, обожествлял или нет Бродский Ахматову, это уже неверный вопрос. Для нас, людей, которые родились перед войной и после войны, люди поколения Ахматовой были воздухом, которым можно было дышать и почвой, на которой можно было стоять. То есть они нам это все давали. И вот в этой псевдоситуации, в этом псевдовоздухе нашего социалистического бытия это действительно была наша жизнь. И это совершенно уже другое измерение. Вот я дружила с Надеждой Александровной Павлович. Которая говорила про Анну Андреевну, мы с ней встретились как две равноправные державы, потому что она ездила (неразборчиво) и заодно могла рассказать про мужа Анны Андреевны Николая Николаевича. И в ней было тоже намешано очень много всего, и она была секретаршей Крупской и возлюбленной Блока, и последней и замечательной дочерью старца Нектария. Последнего оптинского старца. Одного из последних. Но это были совершенно редчайшие…

К. ЛАРИНА – Как вас зовут, простите ради бога?

СЛУШАТЕЛЬ – И мы сейчас говорим о том, что мы составляем это сообщество культурных людей…

К. ЛАРИНА – Очень много. Простите ради бога, поняли, о чем говорите. Но вы даже меня не слышите, поэтому не имеет смысла такой разговор. Монолог. Давайте еще несколько звонков послушаем.

СЛУШАТЕЛЬ – Добрый день. Я из Волгограда. Меня зовут Ирина. Я хотела сказать, что если мы будем отождествлять творчество поэтов с самим поэтами, то бог знает что получится. Вот эта Тамара она высказывает такие мысли, которые очень неприятно слушать и пусть она подумает над тем, что мы можем тоже так о ней говорить.

К. ЛАРИНА – Что вы и делаете без всяких хлопот. Не надо отождествлять поэта с его стихами.

Т. КАТАЕВА - А я бы с удовольствием с вами поговорила бы, после того как вы прочитали мою книгу.

К. ЛАРИНА – Еще звонок. Алло.

СЛУШАТЕЛЬ – Добрый день. Я из Санкт-Петербурга. Жанна. Я сейчас слушаю вашу передачу и думаю, что мне кажется, что это самое важное это то, что пусть бросит камень тот, кто не грешен. Мне кажется, что покопайся сам в себе и такого в себе найдешь.

Т. КАТАЕВА - Несомненно.

СЛУШАТЕЛЬ – А художник и поэт они единственное, чем отличаются – тем, что они умеют преобразовать это в такую красивую, разную, может быть не красивую, но потрясающую форму. Наши же чувства. Просто это люди и все, что мы делаем, они делают, и пусть покопается эта женщина в себе. Я думаю, что зачатки всего этого в ней тоже есть, мне кажется. А что такое менопауза, она происходит со всеми. И до менопаузы масса вещей происходит, и они бывают очень разные и мы разные. Ну, вот так.

К. ЛАРИНА – Спасибо. Еще звонок.

СЛУШАТЕЛЬ – Добрый день. Меня зовут Георг, Санкт-Петербург. Во-первых, я думаю, что затронута важнейшая тема на самом деле, выходящая за рамки просто поэтического дара Анны Андреевны. Я бы хотел узнать, как называется книга, потому что ее необходимо конечно, купить и прочесть. И, в-третьих, насколько я понимаю, все-таки речь шла не о ее политических возможностях, а ее политическом даре. А речь шла о то, что воспринимают как некий идеал именно общественного служения. А этого идеала не было.

Т. КАТАЕВА - Совершенно верно.

СЛУШАТЕЛЬ – Тут самое важное заключается в следующем. Я уже перевожу как некий логический мостик в сегодняшний день. Вот где-то прощение человека, продвинутого в одном отношении, прощение его ошибок в другом, к сожалению, позволяет нам к себе и к нашим современникам относиться с прощением. То есть можно быть хорошим поэтом или художником и быть согласным, например, с этой властью. Вот здесь есть момент очень сложный. Спасибо.

К. ЛАРИНА – Спасибо большое. Это, наверное, был последний звонок в нашей программе.

Т. КАТАЕВА - Скажу только, как называется книга. «Антиахматова».

К. ЛАРИНА – Георг об этом говорил, что для вас было важно?

Т. КАТАЕВА - Да, особенно вначале это было то, что я хотела сказать и действительно не совсем в том русле, в каком мои собеседники, я их заслушалась, но немножко не то русло, для чего я ее и написала, собственно. Она о другом.

К. ЛАРИНА – Наташа, а вы сказали по поводу того, что сочетание, о чем говорил Георг, что нельзя разделять поэта творчество человека и его служение политике. Служение власти.

Н. ИВАНОВА - Я считаю, что в данном случае к Ахматовой это не имеет никакого отношения, потому что власти она не служила. А стихи о Сталине были вынужденным, помните, как у нее сказано о том, что она кидалась в ноги палачу. Это было вынуждено для того чтобы, в конце концов, сын вернулся.

К. ЛАРИНА – Она этим пыталась его спасти.

Н. ИВАНОВА – Да, и эта была публикация в журнале «Огонек» в начале 50-х годов. Это было единственное, что она написала. Не будем предъявлять Ахматовой этого. Давайте предъявим то же самое, как говорила одна из слушательниц, во-первых, сами себе, во-вторых, перекинем мостик в сегодняшний день. И посмотрим, каким образом наша замечательная творческая интеллигенция пытается создать миф о самой себе и что из этого получается. Ничего из этого не получается. Нельзя создать, я хочу сказать, что нельзя создать миф, если к этому нет, он не будет жить ни секунды, если к этому нет никаких оснований.

А. ШАТАЛОВ – Творческих.

Н. ИВАНОВА – Да, в данном случае они все есть. А нам всем остается только интерпретировать. В одну сторону, другую, в третью. И ждать, когда появится поэт такой силы, который даст нам возможность сегодня задуматься над его мифологией.

К. ЛАРИНА – Саша.

А. ШАТАЛОВ – Я абсолютно согласен в данном случае с Наташей. И действительно если мы возьмем всех наших любимых поэтов 20 века…

Н. ИВАНОВА – И 19-го, Лермонтов.

А. ШАТАЛОВ – И Тютчева, Фета, то их биография, их творчество все вместе становится той самой мифологией, которая составляет основу нашей литературы. И мы обращаемся к их биографии, потому что нам интересно их творчество и не наоборот. Мы обращаемся к биографии Ахматовой, читаем все воспоминания, потому что мы любим ее стихи. И мы их не принижаем этим.

К. ЛАРИНА – Кстати, первое, что мне захотелось сделать, когда я книжку вашу прочитала, хотя я еще не дочитала, ближе уже к финалу, это взять стихи почитать и проверить свои ощущения.

Т. КАТАЕВА - Я хотела бы процитировать Михаила Бахтина. Предваряя ваше чтение стихов, Ксения. «Сейчас ее возвели в ранг великого поэта, это конечно, преувеличение. Она не великий поэт. Да и натура-то ее человеческая это не натура великого человека».

Н. ИВАНОВА – Это Бахтин, имеет право на свою точку зрения.

К. ЛАРИНА – Тамара Катаева, которая тоже имеет право на свою точку зрения, Наталья Иванова, которая тоже имеет право на свою точку зрения, Сафонов берегись…

Н. ИВАНОВА – И берегись, Тамара.

К. ЛАРИНА – И Александр Шаталов. Спасибо большое.




Источник: http://www.echo.msk.ru/programs/kulshok/53901/




В начало

                       Ранее                          

Далее



Карта сайта: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.

Почта