Страницы сайта поэта Иосифа Бродского (1940-1996)


Иосиф Бродский
Компьютерная графика - А.Н.Кривомазов, май 2011 г.


Из письма луны М.:
Видела, как ты звонил Дубровину и диктовал ему строчку: "Гимн черной магии - твое преображенье..."
Очень быстро он тебе перезвонил и продиктовал результат:

Борис Дубровин

* * * 

Парнишка неказистый
С нелепой рыжей челкою -
Он сразу был освистан,
Но пальцами прищелкивал.

Он только тронул струны -
И свист мгновенно замер,
Как будто свист он сдунул
Неловкими губами.

Он самой первой нотой
Всех замереть заставил,
И зал с ним был в полете,
Любил его и славил.

А он все ввысь заманивал
Порывом вдохновения,
И гимном черной магии
Звучало выступление.

Мне нравится твоя с ним игра. Он, чувствуется, очень симпатичный человек. Отличная дружба! Ц. М.


    Иосиф Бродский
	
	
	     Мексиканский дивертисмент (цикл из 7 
стихов)


     * Следующие 7 стихотворений входят в цикл  "Мексиканский дивертисмент".
-- С. В.

             1975

 

Гуернавака


           Октавио Пасу

     В саду, где М., французский протеже,
     имел красавицу густой индейской крови,
     сидит певец, прибывший издаля.
     Сад густ, как тесно набранное "Ж".
     Летает дрозд, как сросшиеся брови.
     Вечерний воздух звонче хрусталя.

     Хрусталь, заметим походя, разбит.
     М. был здесь императором три года.
     Он ввел хрусталь, шампанское, балы.
     Такие вещи скрашивают быт.
     Затем республиканская пехота
     М. расстреляла. Грустное курлы

     доносится из плотной синевы.
     Селяне околачивают груши.
     Три белых утки плавают в пруду.
     Слух различает в ропоте листвы
     жаргон, которым пользуются души,
     общаясь в переполненном Аду.

        ___

     Отбросим пальмы. Выделив платан,
     представим М., когда перо отбросив,
     он скидывает шелковый шлафрок
     и думает, что делает братан
     (и тоже император) Франц-Иосиф,
     насвистывая с грустью "Мой сурок".

     "С приветом к вам из Мексики. Жена
     сошла с ума в Париже. За стеною
     дворца стрельба, пылают петухи.
     Столица, милый брат, окружена
     повстанцами. И мой сурок со мною.
     И гочкис популярнее сохи.

     И то сказать, третичный известняк
     известен как отчаянная почва.
     Плюс экваториальная жара.
     Здесь пуля есть естественный сквозняк.
     Так чувствуют и легкие, и почка.
     Потею, и слезает кожура.

     Опричь того, мне хочется домой.
     Скучаю по отеческим трущобам.
     Пошлите альманахов и поэм.
     Меня убьют здесь, видимо. И мой
     сурок со мною, стало быть. Еще вам
     моя мулатка кланяется. М".

        ___

     Конец июля прячется в дожди,
     как собеседник в собственные мысли.
     Что, впрочем, вас не трогает в стране,
     где меньше впереди, чем позади.
     Бренчит гитара. Улицы раскисли.
     Прохожий тонет в желтой пелене.

     Включая пруд, все сильно заросло.
     Кишат ужи и ящерицы. В кронах
     клубятся птицы с яйцами и без.
     Что губит все династии - число
     наследников при недостатке в тронах.
     И наступают выборы и лес.

     М. не узнал бы местности. Из ниш
     исчезли бюсты, портики пожухли,
     стена осела деснами в овраг.
     Насытишь взгляд, но мысль не удлинишь.
     Сады и парки переходят в джунгли.
     И с губ срывается невольно: рак.

             1975

 

               1867


     В ночном саду под гроздью зреющего манго
        Максимильян танцует то, что станет танго.
     Тень воз - вращается подобьем бумеранга,
        температура, как под мышкой, тридцать шесть.

     Мелькает белая жилетная подкладка.
        Мулатка тает от любви, как шоколадка,
     в мужском объятии посапывая сладко.
        Где надо - гладко, где надо - шерсть.

     В ночной тиши под сенью девственного леса
        Хуарец, действуя как двигатель прогресса,
     забывшим начисто, как выглядят два песо,
        пеонам новые винтовки выдает.

     Затворы клацают; в расчерченной на клетки
        Хуарец ведомости делает отметки.
     И попугай весьма тропической расцветки
        сидит на ветке и так поет:

     Презренье к ближнему у нюхающих розы
        пускай не лучше, но честней гражданской позы.
     И то, и это порождает кровь и слезы.
        Тем паче в тропиках у нас, где смерть, увы,

     распространяется, как мухами - зараза,
        иль как в кафе удачно брошенная фраза,
     и где у черепа в кустах всегда три глаза,
        и в каждом - пышный пучок травы.

             1975

 

Мерида


     Коричневый город. Веер
     пальмы и черепица
     старых построек.
     С кафе начиная, вечер
     входит в него. Садится
     за пустующий столик.

     В позлащенном лучами
     ультрамарине неба
     колокол, точно
     кто-то бренчит ключами:
     звук, исполненный неги
     для бездомного. Точка

     загорается рядом
     с колокольней собора.
     Видимо, Веспер.
     Проводив его взглядом,
     полным пусть не укора,
     но сомнения, вечер

     допивает свой кофе,
     красящий его скулы.
     Платит за эту
     чашку. Шляпу на брови
     надвинув, встает со стула,
     складывает газету

     и выходит. Пустая
     улица провожает
     длинную в черной
     паре фигуру. Стая
     теней его окружает.
     Под навесом - никчемный

     сброд: дурные манеры,
     пятна, драные петли.
     Он бросает устало:
     "Господа офицеры.
     Выступайте немедля.
     Время настало.

     А теперь - врассыпную.
     Вы, полковник, что значит
     этот луковый запах?"
     Он отвязывает вороную
     лошадь. И скачет
     дальше на запад.

             1975

 

В отеле "Континенталь"


     Победа Мондриана. За стеклом --
     пир кубатуры. Воздух или выпит
     под девяносто градусов углом,
     иль щедро залит в параллелепипед.
     В проем оконный вписано, бедро
     красавицы - последнее оружье:
     раскрыв халат, напоминает про
     пускай не круг, хотя бы полукружье,
     но сектор циферблата.
         Говоря
     насчет ацтеков, слава краснокожим
     за честность вычесть из календаря
     дни месяца, в которые "не можем"
     в платоновой пещере, где на брата
     приходится кусок пиэрквадрата.

             1975

 

Мексиканский романсеро


     Кактус, пальма, агава.
     Солнце встает с Востока,
     улыбаясь лукаво,
     а приглядись - жестоко.

     Испепеленные скалы,
     почва в мертвой коросте.
     Череп в его оскале!
     И в лучах его - кости!

     С голой шеей, уродлив,
     на телеграфном насесте
     стервятник - как иероглиф
     падали в буром тексте

     автострады. Направо
     пойдешь - там стоит агава.
     Она же - налево. Прямо --
     груда ржавого хлама.

        ___

     Вечерний Мехико-Сити.
     Лень и слепая сила
     в нем смешаны, как в сосуде.
     И жизнь течет, как текила.

     Улицы, лица, фары.
     Каждый второй - усатый.
     На Авениде Реформы --
     масса бронзовых статуй.

     Подле каждой, на кромке
     тротуара, с рукою
     протянутой - по мексиканке
     с грудным младенцем. Такою

     фигурой - присохшим плачем --
     и увенчать бы на деле
     памятник Мексике. Впрочем,
     и под ним бы сидели.

        ___

     Сад громоздит листву и
     не выдает нас зною.
     (Я не знал, что существую,
     пока ты была со мною.)

     Площадь. Фонтан с рябою
     нимфою. Скаты кровель.
     (Покуда я был с тобою,
     я видел все вещи в профиль.)

     Райские кущи с адом
     голосов за спиною.
     (Кто был все время рядом,
     пока ты была со мною?)

     Ночь с багровой луною,
     как сургуч на конверте.
     (Пока ты была со мною,
     я не боялся смерти.)

        ___

     Вечерний Мехико-Сити.
     Большая любовь к вокалу.
     Бродячий оркестр в беседке
     горланит "Гвадалахару".

     Веселый Мехико-Сити.
     Точно картина в раме,
     но неизвестной кисти,
     он окружен горами.

     Вечерний Мехико-Сити.
     Пляска веселых литер
     кока-колы. В зените
     реет ангел-хранитель.

     Здесь это связано с риском
     быть подстреленным сходу,
     сделаться обелиском
     и представлять Свободу.

        ___

     Что-то внутри, похоже,
     сорвалось и раскололось.
     Произнося "О, Боже",
     слышу собственный голос.

     Так страницу мараешь
     ради мелкого чуда.
     Так при этом взираешь
     на себя ниоткуда.

     Это, Отче, издержки
     жанра (правильней - жара).
     Сдача медная с решки
     безвозмездного дара.

     Как несхоже с мольбою!
     Так, забыв рыболова,
     рыба рваной губою
     тщетно дергает слово.

        ___

     Веселый Мехико-Сити.
     Жизнь течет, как текила.
     Вы в харчевне сидите.
     Официантка забыла

     о вас и вашем омлете,
     заболтавшись с брюнетом.
     Впрочем, как все на свете.
     По крайней мере, на этом.

     Ибо, смерти помимо,
     все, что имеет дело
     с пространством, - все заменимо.
     И особенно тело.

     И этот вам уготован
     жребий, как мясо с кровью.
     В нищей стране никто вам
     вслед не смотрит с любовью.

        ___

     Стелющаяся полого
     грунтовая дорога,
     как пыльная форма бреда,
     вас приводит в Ларедо.

     С налитым кровью глазом
     вы осядете наземь,
     подломивши колени,
     точно бык на арене.

     Жизнь бессмысленна. Или
     слишком длинна. Что в силе
     речь о нехватке смысла
     оставляет - как числа

     в календаре настенном.
     Что удобно растеньям,
     камню, светилам. Многим
     предметам. Но не двуногим.

             1975

 

К Евгению


     Я был в Мексике, взбирался на пирамиды.
     Безупречные геометрические громады
     рассыпаны там и сям на Тегуантепекском перешейке.
     Хочется верить, что их воздвигли космические пришельцы,
     ибо обычно такие вещи делаются рабами.
     И перешеек усеян каменными грибами.

     Глиняные божки', поддающиеся подделке
     с необычайной легкостью, вызывающей кривотолки.
     Барельефы с разными сценами, снабженные перевитым
     туловищем змеи неразгаданным алфавитом
     языка, не знавшего слова "или".
     Что бы они рассказали, если б заговорили?

     Ничего. В лучшем случае, о победах
     над соседним племенем, о разбитых
     головах. О том, что слита'я в миску
     Богу Солнца людская кровь укрепляет в последнем мышцу;
     что вечерняя жертва восьми молодых и сильных
     обеспечивает восход надежнее, чем будильник.

     Все-таки лучше сифилис, лучше жерла
     единорогов Кортеса, чем эта жертва.
     Ежели вам глаза суждено скормить воронам,
     лучше если убийца - убийца, а не астроном.
     Вообще без испанцев вряд ли бы им случилось
     толком узнать, что вообще случилось.

     Скушно жить, мой Евгений. Куда ни странствуй,
     всюду жестокость и тупость воскликнут: "Здравствуй,
     вот и мы!" Лень загонять в стихи их.
     Как сказано у поэта, "на всех стихиях..."
     Далеко же видел, сидя в родных болотах!
     От себя добавлю: на всех широтах.

             1975

 

Заметка для энциклопедии


     Прекрасная и нищая страна.
     На Западе и на Востоке - пляжи
     двух океанов. Посредине - горы,
     леса, известняковые равнины
     и хижины крестьян. На Юге - джунгли
     с руинами великих пирамид.
     На Севере - плантации, ковбои,
     переходящие невольно в США.
     Что позволяет перейти к торговле.

     Предметы вывоза - марихуана,
     цветной металл, посредственное кофе,
     сигары под названием "Корона"
     и мелочи народных мастеров.
     (Прибавлю: облака). Предметы ввоза --
     все прочее и, как всегда, оружье.
     Обзаведясь которым, как-то легче
     заняться государственным устройством.

     История страны грустна; однако,
     нельзя сказать, чтоб уникальна. Главным
     злом признано вторжение испанцев
     и варварское разрушенье древней
     цивилизации ацтеков. Это
     есть местный комплекс Золотой Орды.
     С той разницею, впрочем, что испанцы
     действительно разжились золотишком.

     Сегодня тут республика. Трехцветный
     флаг развевается над президентским
     палаццо. Конституция прекрасна.
     Текст со следами сильной чехарды
     диктаторов лежит в Национальной
     Библиотеке под зеленым, пуле-
     непробиваемым стеклом - причем
     таким же, как в роллс-ройсе президента.

     Что позволяет сквозь него взглянуть
     в грядущее. В грядущем населенье,
     бесспорно, увеличится. Пеон
     как прежде будет взмахивать мотыгой
     под жарким солнцем. Человек в очках
     листать в кофейне будет с грустью Маркса.
     И ящерица на валуне, задрав
     головку в небо, будет наблюдать

     полет космического аппарата.

             1975




Утро.

Компьютерная графика - А.Н.Кривомазов, май 2011 г.




Биография Бродского, часть 1                 Биография Бродского, часть 2       
Биография Бродского, часть 3


Карта сайта: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.

Почта