Страницы сайта поэта Иосифа Бродского (1940-1996)


Анна Ахматова

Компьютерная графика - А.Н.Кривомазов, сентябрь 2011 г.

Из письма луны М.:
Вы втроем неожиданно убыли в Португалию - и К. сказала: " У нас там тоже дела!" - и Лю
согласно кивнула. Но куда Лю без Л., а К. без первой тройки? И еще 100 лун в леталке... Ц. М.Анна Ахматова


          * * * 

Я научилась просто, мудро жить, 
Смотреть на небо и молиться Богу, 
И долго перед вечером бродить, 
Чтоб утомить ненужную тревогу. 

Когда шуршат в овраге лопухи 
И никнет гроздь рябины желто-красной, 
Слагаю я веселые стихи 
О жизни тленной, тленной и прекрасной. 

Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь 
Пушистый кот, мурлыкает умильней, 
И яркий загорается огонь 
На башенке озерной лесопильни. 

Лишь изредка прорезывает тишь 
Крик аиста, слетевшего на крышу. 
И если в дверь мою ты постучишь, 
Мне кажется, я даже не услышу.

                     1912
										 

Источник: http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=3657
 Марина Цветаева 

 
          * * * 

Я счастлива жить образцово и просто:
Как солнце - как маятник - как календарь.
Быть светской пустынницей стройного роста,
Премудрой - как всякая Божия тварь.

Знать: Дух - мой сподвижник, и Дух - мой вожатый!
Входить без доклада, как луч и как взгляд.
Жить так, как пишу: образцово и сжато, -
Как Бог повелел и друзья не велят.

                  22 ноября 1918


Источник: http://stihi-rus.ru/1/Cvetaeva/147.htm


 


    Иосиф Бродский
	
	
	       
          Полевая эклога


     Стрекоза задевает волну
     и тотчас устремляется кверху,
     отраженье пуская ко дну,
     словно камень, колодцу в проверку,
     чтобы им испытать глубину
     и захлопнуть над воротом дверку.

     Но нигде здесь не встретишь ведра,
     ни тарелки, ни банки, ни склянки.
     Пустота, ни избы, ни двора,
     шум листвы, ни избы, ни землянки.
     Сруб колодца почти до бедра,
     неумолчно кричат коноплянки.

     Остается возможность во тьму
     на веревке с шахтерской корзиной,
     через блок перекинув тесьму,
     распростившись глазами с низиной,
     опуститься в "бадье" самому
     в глубину на полет стрекозиный.

     Пядь за пядью веревка из рук
     вверх уходит, а звезд и не видно.
     Черный мох наползает вокруг
     на венцы, так что все они слитно
     растворяются в сумраке вдруг,
     меж собой разделенные скрытно.

     Но до дна не достать; и темно.
     Вот и новый порядок смещений:
     приближается сверху окно.
     Мимо тянущих сыростью щелей,
     словно камень, уходит на дно
     отражение русских качелей.

     Перевернут наперсток ведра,
     шум листвы - словно гомон овечий.
     Сруб избы достает до бедра,
     да и церковь здесь в рост человечий.
     Под ногами чернеет нора, -
     только ноют суставы предплечий.

     Кто же ты, гулливер из лесов,
     распростившийся с сумрачной пущей,
     отодвинувший ногтем засов,
     но протиснуться в дверь не могущий,
     твердо помнящий принцип весов,
     но из лужи из пригоршни пьющий.

     Неужели считаешь и ты
     (и ничто уж не сдвинет с решенья,
     даже вкус и окраска воды),
     что на дне стрекозы отраженье,
     как и прежде, среди темноты
     одиноко лежит без движенья.

     Заморозь и куски раскроши,
     но в осколках его не увидишь.
     Разведи в ней костер, осуши,
     но глазам не представится Китеж.
     Или ветром ее оглуши...
     Но ничем уж ума не насытишь.

     Неужели, считаешь, она
     холоднее и глубже колодца, -
     ведь поверхность не слишком темна.
     Но наперсток напялить придется,
     добираясь ладонью до дна,
     чтоб не смог невзначай уколоться.

     Если что-то над грядкой встает,
     значит, каждый микрон в ней прополот.
     Что ж, пошарь, пусть ладонь поснует
     по грязи и почувствует холод.
     Там, где плоть до воды достает,
     дух еще и не брался за ворот.

     Есть доска и найдется бревно,
     возвести можно крышу над частью
     этой лужи, пробить в ней окно
     и со всею возможною страстью
     устремиться мизинцем на дно;
     но конек заскребет по запястью.

     Где "колодец"? Дощатый этаж,
     облака и листва без просвета,
     мох, венцы, остальной антураж
     не дают тебе больше ответа.
     Где "колодец"? Молчащий пейзаж
     неподвижно глядит на атлета.

     Где же он? Видно, там, где весы
     замирают, пусты, одинаки.
     Может, там, где во время грозы
     прибавляется только что влаги.
     Или там, где биплан стрекозы
     распростер свои крылья во мраке.

     Долго ищешь. Пора бы найти
     хоть обломок "пилотского" кресла.
     Пару щепок веревкой срасти -
     вот и крылья, лишь краска облезла...
     Но не сбейся в сравненьях с пути:
     стрекоза исчезает, исчезла.

     Настоящий изгнанник с собой
     все уносит. И даже сомненью
     обладанья другою судьбой
     не оставит, как повод к волненью.
     Даже дом деревянный с трубой
     не уступит крыльца наводненью.

     Отраженья - тем более. Страх
     их на тусклой поверхности косит.
     Если плоть превращается в прах,
     как о том же двойник не попросит.
     "Уноси нас с собой на крылах".
     Стрекоза их, конечно, уносит.

     Нет, не тот изгнанник, кого
     в спину ветер, несущий проклятья,
     подгоняет, толкая его,
     разрывая любые объятья,
     в бедный мозг, где сознанье мертво,
     проникая сквозь ветхое платье.

     Нет, не тот, кто виденьями полн,
     начинает тонуть в половодьях,
     как Назон возле сумрачных волн,
     ненавидящий душу и плоть их,
     словно бурей застигнутый челн,
     проклиная их ропот. Напротив.

     Это тот неуемный пловец,
     рассекающий грудью озёра,
     шум листвы, словно гомон овец
     различающий скрытых от взора,
     над которым пернатый певец
     распускает все краски убора.

     Нет, не тот. И не тот, кто везде
     даже собственной тени несносен,
     кто себя не встречает в воде
     меж верхушек листвяных и сосен.
     И не тот, кто рукой в пустоте
     шарит так, что под кожею просинь.

     Настоящий изгнанник - никто
     в море света, а также средь мрака.
     Тот, чья плоть, словно то решето:
     мягче ветра и тверже, чем влага.
     Кто бредет по дороге в пальто,
     меньше леса, но больше оврага.

     Что ж. Замри и смотри в небеса
     до поры, когда облачным пряжам
     нужно вдруг превращаться в леса,
     становиться оврагами, скажем,
     набегая кустом на глаза,
     обращаясь к сознанью пейзажем.

     В близоруком величьи своем,
     с коим взгляд твой к пространству прикован,
     скрыто чувство, что странный объем,
     как залог тебе долгий, дарован,
     что от всякой прогулки вдвоем
     и от смерти вдвоем - застрахован.

     Звук стучит по воде, словно плеть
     (только брызги над ней не взлетают),
     проникая поверхность на треть
     (и круги растворяются, тают).
     Невозможно рубцы рассмотреть.
     Только тучи удары считают.

     Коноплян... коноплянки кричат,
     и Борей заглушить их не в силах.
     Только срубы колодцев торчат,
     как дома на татарских могилах.
     Дует ветер, и волны мельчат,
     и веревки бушуют в стропилах.

     В низкорослой стране ты не весь
     продолжаешь упорно круженье
     (дом закрыт и в колодец не влезть),
     где помимо законов сложенья
     заключается главная спесь
     в том, что в лужах здесь нет отраженья.

     То ли слезы здесь глуше угроз,
     то ль на волнах других, то ли тьмою
     заглушается ропот берез.
     То ли тот, кто здесь бродит с сумою,
     ищет ос, а находит стрекоз
     даже осенью, даже зимою.

             1963(?)





Лаборатории Лю: реконструкция сна во сне.

Компьютерная графика - А.Н.Кривомазов, сентябрь 2011 г.




Биография Бродского, часть 1                 Биография Бродского, часть 2       
Биография Бродского, часть 3


Карта сайта: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.

Почта