Страницы сайта поэта Иосифа Бродского (1940-1996)

Биография: 1940-1965 (25 лет) ] Биография: 1966-1972 (6 лет) ] Биография: 1972-1987 (15 лет) ] Биография: 1988-1996 (8 лет) ] Молодой Бродский ] Суд над Иосифом Бродским. Запись Фриды Вигдоровой. ] Я.Гордин. Дело Бродского ] Январский некролог 1996 г. ] Иосиф Бродский и российские читатели ] Стихотворения, поэмы, эссе Бродского в Интернете, статьи о нем и его творчестве ] Фотографии  ] Голос поэта: Иосиф Бродский читает свои стихи ] Нобелевские материалы ] Статьи о творчестве Бродского ] Другие сайты, связаннные с именем И.А.Бродского ] Обратная связь ]

Коллекция фотографий Иосифа Бродского



1 ]  ] 2 ]  ] 3 ] 4 ] 5 ] 6 ] 7 ] 8 ] 9 ] 10 ] 11 ] 12 ] 13 ] 14 ] 15 ] 15a ] 15b ] 16 ] 17 ] 18 ] 19 ] 19а ] 19б ] 19в ] 20 ] 21 ] 22 ] 22a ] 23 ] 24 ] 25 ] 25а ] 25б ] 26 ] 26a ] 27 ] 28 ] 29 ] 30 ] 31 ] 32 ] 33 ] 34 ] 35 ] 36 ] 37 ] 37а ] 38 ] 39 ] 40 ] 41 ] 42 ] 43 ] 44 ] 45 ] 46 ] 47 ] 48 ] 49 ] 50 ] 51 ] 52 ] 52а ] 53 ] 54 ] 55 ] 56 ] 57 ] 58 ] 59 ] 60 ] 61 ] 62 ] 63 ] 64 ] 65 ] 66 ] 67 ] 68 ] 69 ] 70 ] 71 ] 72 ] 73 ] 74 ] 75 ] 76 ] 77 ] 78 ] 79 ] 80 ] 81 ] 82 ] 83 ] 84 ] 85 ] 86 ] 87 ] 88 ] 89 ] 90 ] 91 ] 92 ] 93 ] 94 ] 95 ] 96 ] 97 ] 98 ] 99 ] 100 ] 101 ] 102 ] 103 ] 104 ] 105 ] 106 ] 107 ] 108 ] 109 ] 110 ] 111 ] 112 ] 113 ] 114 ] 115 ] 116 ] 117 ] 118 ] 119 ] 120 ] 121 ] 122 ] 123 ] 124 ] 125 ] 126 ] 127 ] 128 ] 129 ] 130 ] 131 ] 132 ] 133 ] 134 ] 135 ] 136 ] 137 ] 138 ] 139 ] 140 ] 141 ] 142 ] 143 ] 144 ] 145 ] 146 ] 147 ] 148 ] 149 ] 150 ] 151 ] 152 ] 153 ] 154 ] 155 ] 156 ] 157 ] 158 ] 159 ] 160 ] 161 ] 162 ] 163 ] 164 ] 165 ] 166 ] 167 ] 168 ] 169 ] 170 ] 171 ] 172 ] 173 ] 174 ] 175 ] 176 ] 177 ] 178 ] 179 ] 180 ] 181 ] 182 ] 183 ] 184 ] 185 ] 186 ] 187 ] 188 ] 189 ] 190 ] 191 ] 192 ] 193 ] 194 ] 195 ] 196 ] 197 ] 198 ] 199 ] 200 ] 201 ] 202 ] 203 ] 204 ] 205 ] 206 ] 207 ] 208 ] 209 ] 210 ] 211 ] 212 ] 213 ] 214 ] 215 ] 216 ] 217 ] 218 ] 219 ] 220 ] 221 ] 222 ] 223 ] 224 ] 225 ] 226 ] 227 ] 228 ] 229 ] 230 ] 231 ] 232 ] 233 ] 234 ] 235 ] 236 ] 237 ] 238 ] 239 ] 240 ] 241 ] 242 ] 243 ] 244 ] 245 ] 246 ] 247 ] 248 ] 249 ] 250 ] 251 ] 252 ] 253 ] 254 ] 255 ] 256 ] 257 ] 258 ] 259 ] 260 ] 261 ] 262 ] 263 ] 264 ] 265 ] 266 ] 267 ] 268 ] 269 ] 270 ] 271 ]





14 сентября 2006

Издана первая биография Иосифа Бродского




В издательстве «Молодая гвардия» в серии «Жизнь замечательных людей» вышла первая биография Иосифа Бродского. Ее автор — литературовед и поэт Лев Лосев, близкий друг Бродского на протяжении всей его жизни, автор комментариев к стихам нобелевского лауреата.

Льву Лосеву 69 лет, он родился в Ленинграде в семье писателя и драматурга Владимира Лифшица. Получил журналистское образование, работал редактором журнала «Костер», писал пьесы для кукольного театра и стихи для детей. В середине семидесятых годов эмигрировал в США, закончил аспирантуру Мичиганского университета и работает преподавателем в Дартмуртском колледже. Опубликовал несколько сборников стихов, книгу об эзоповом языке в советской литературе, автор множества серьезных литературоведческих статей и исследований.

Об авторе биографии говорит писатель Дмитрий Быков, один из организаторов проекта «Жизнь замечательных людей» и знаток творчества Льва Лосева: «Когда возникла идея, что пора сделать биографию Бродского (в этом вопросе существуют огромные сложности, потому что сам Бродский закрыл архивы, просил, чтобы 50 лет о нем никто не писал), я очень обрадовался, узнав, что Лев Лосев, который готовил издание Бродского в большой серии "Библиотеке поэтов" в Петербурге, написал непропорционально большой вступительный очерк, превратившийся в биографическую книгу. Мне захотелось, во-первых, эту книгу прочесть. Это было крайне интересно. А, во-вторых, я подумал, что лучшего биографа, чем Лосев, у Бродского никогда не будет. Во-первых, они дружили тридцать лет. Бродский однажды сказал, что как к старшему в жизни относился только к Лившицу, то есть ко Льву Лосеву. Я подумал, что это, действительно, был бы идеальный проект. Я попросил Льва Владимировича, чтобы он отдал нам эту книгу, что и было исполнено, за что ему большое спасибо. У нас появилась идеальная, действительно, в некоем смысле образцовая биография, очень компактная, очень внятная, освещающая основные варианты, мотивы, лейтмотивы творчества Бродского, какие-то основные опусы, если угодно с подробным экскурсом в Петербург Бродского, Венецию Бродского, Нью-Йорк и так далее.

Конечно, Лев Лосев, прежде всего, поэт. Это ни для кого не тайна. Поэтому лучший литературовед должен иметь, если не поэтический опыт, то, по крайней мере, опыт версификаторский, должен понимать, как это вообще делается. Лосев литературовед очень строгий, очень дотошный, с замечательным классическим образованием, которое он приобрел сначала в России, а потом в Соединенных Штатах. Но все это не мешает ему базироваться на внутренней близости к Бродскому. Биография написана очень строго, с привлечением огромного числа источников, документов.

Лосев-поэт точно сочетается с биографом. Потому что обычно поэт сочетается с Сальери. Обычно всегда он удачливого соперника недолюбливает. Здесь тот редчайший случай, когда он поклоняется удачливому сопернику и рассматривает его даже не как соперника, а как некий идеальный образ себя».




Источник: http://litera.edu.ru/news.asp?ob_no=14737

От издателя

Жизнь выдающегося поэта, лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского (1940-1996) полна драматических поворотов. На его долю выпали годы бедности и непризнания, ссылка, эмиграция и громкая всемирная слава. При этом он сам, "русский поэт и американский гражданин", всегда считал главным для себя творчество, стоящее вне государственных границ. Это неразрывное единство жизни и творчества отражено в биографии Бродского, написанной его давним знакомым, известным поэтом и филологом Львом Лосевым. Подробно освещая жизненный путь своего героя, автор уделяет не меньшее внимание анализу его произведений, влиянию на него других поэтов и литературных школ, его мировоззрению и политическим взглядам. В изложении Лосева, свободном от полемических перекосов и сплетен, Бродский предстает наследником великой русской поэзии, которому удалось "привить классическую розу к советскому дичку". Книга, выходящая в год десятилетия смерти Бродского, - прекрасный подарок поклонникам поэта и всем, кто интересуется русской словесностью 20 века.




Источник: http://www.ozon.ru/context/detail/id/2839614/


Бродский в "ЖЗЛ"
В старейшей биографической серии вышла книга о поэте
Павел Басинский
Дата публикации 13 сентября 2006 г.


В недавней рецензии на роман об Иосифе Бродском Владимира Соловьева мы уже предупреждали, что книги о поэте будут расти как грибы. Но "литературная биография" Бродского, написанная русским поэтом и критиком, живущим в Нью-Йорке, Львом Лосевым, - это явление иного порядка.

Здесь сошлись три вещи: престиж и традиции серии "ЖЗЛ", имя Бродского и имя автора книги. Сошлись в неожиданном, но идеальном порядке.

Ничего удивительного нет в том, что Лев Лосев, один из самых близких друзей поэта в период эмиграции, написал о нем книгу. Лосевым уже написано множество комментариев к стихам Бродского, он знает его жизнь не понаслышке и как свидетель, и от самого героя книги. Наконец, Лев Лосев - сам блестящий поэт и не менее блестящий эссеист, который своим критическим стилем (в том числе, как ни странно, и в стихах) напоминает о лучших традициях русской эмигрантской литературы.

Ничего нет удивительного и в том, что серия "Жизнь замечательных людей" решила опубликовать книгу о Бродском, то есть ввести неуютного поэта в синклит "замечательных", куда в последнее время попадают лица весьма широкого диапазона - от Владимира Ленина до Джона Леннона. "ЖЗЛ" и выпускающее серию издательство "Молодая гвардия" сделали принципиальную ставку на самое масштабное развитие серии, которой уже, страшно сказать, более 100 лет, если отсчитывать ее начало от издателя Павленкова, а не от Максима Горького, возобновившего серию после революции. И это правильно, потому что издатели сегодня должны быть "крутыми", искать неожиданные ходы на книжном рынке и решаться на смелые поступки.

Удивительно, собственно, только то, что формат старой серии выдержал имена Бродского и Лосева. Причем выдержал легко, без напряжения. Книга Лосева вошла в нее как по маслу. При том, что книга довольно необычная.

Во-первых, Лев Лосев с первых страниц объявляет Бродского гением. Зачем? Кто считает его гением, тот и считает, а кто не считает, того не переубедишь. Но для Лосева этот ход важный и, видимо, главный для всей книги. Объявив Бродского гением, он спокойно пишет его "литературную биографию", не отвлекаясь на биографические мелочи, вроде ленинградских интриг или нью-йоркских склок. Даже о любви-ревности Бродского к художнице Марине Басмановой и страшном "любовном треугольнике" с ленинградским бывшим другом поэта Дмитрием Бобышевым Лосев пишет сухо и скупо, уделяя гораздо больше места судебному процессу над Бродским и его жизни в ссылке на севере России.

Другое дело, что Лосев есть Лосев, и те, кто читал его прежде, знают, насколько он способен быть провокативен. Само понимание Лосевым слова "гений" спорно. "Оно, - пишет Лосев, - имеет вполне конкретное значение, связанное с однокоренным словом "генетика". Усиленная по сравнению с нормой витальность благодаря редкой комбинации генетического материала проявляется во всем - в глубине переживаний, силе воображения, харизматичности и даже физиологически, в ускорении процессов взросления и старения".

И даже причину ранней (сравнительно) смерти Бродского он обозначает весьма точно и просто, чтобы сомнений не оставалось. "...Пил Бродский, по крайней мере, по меркам соотечественников, умеренно, но злоупотреблял крепким кофе и, что было особенно пагубно, много курил. На мой вопрос, можно ли назвать одну главную причину смерти Бродского, лечивший его известный нью-йоркский кардиолог, не задумываясь, ответил: "Курение".




Источник: http://www.rg.ru/2006/09/13/brodskii.html
Лев ЛОСЕВ
ИОСИФ БРОДСКИЙ: Опыт литературной биографии

Несколько слов о книге:

В этом году исполнилось 10 лет со дня смерти Иосифа Бродского.
Настоящим событием стал выход первой полноценной биографии поэта, написанной Львом Лосевым.
Автор, известный поэт и филолог, много лет был рядом с поэтом – на родине и в эмиграции.

Жизнь выдающегося поэта, лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского (1940 – 1996) полна драматических поворотов. На его долю выпали годы бедности и непризнания, ссылка, эмиграция и громкая всемирная слава. При этом он сам, «русский поэт и американский гражданин», всегда считал главным для себя творчество, стоящее вне государственных границ. Это неразрывное единство жизни и творчества отражено в Биографии Бродского, написанной его давним знакомым, известным поэтом и филологом Львом Лосевым. Подробно освещая жизненный путь своего героя, автор уделяет не меньшее внимание анализу его произведений, влиянию на него других поэтов и литературных школ, его мировоззрению и политическим взглядам. В изложении Лосева, свободном от полемических перекосов и сплетен, Бродский предстает наследником великой русской поэзии, которому удалось «привить классическую розу к советскому дичку».

Книга, вышедшая в свет в год десятилетия смерти Бродского, - прекрасный подарок поклонника поэта и всем, кто интересуется русской словесностью XX века.




Рецензии:
Вот, наконец, она и вышла. Десять лет мемуаристы и критики ходили вокруг да около. То книгу воспоминаний напечатают, то сборник статей. А на полноценную биографию никто не решался. Наверное, пугал запрет, наложенный Бродским. Поэт ведь на дух не переваривал биографов. Считал профанацией их манеру объяснять поэзию прозой жизни. Творчество – нюансами судьбы и эпохи. Марксов афоризм насчет того, что «бытие определяет сознание», Бродский считал лишь отчасти верным. Лет до пятнадцати первична среда. А потом – сознание. То есть взрослый человек не может и не должен быть рабом обстоятельств. Быть рабом вообще унизительно...

Отсюда, видимо, и запрет на написание биографии. Бродский очень не хотел пасть жертвой историка. Литературоведа – еще туда-сюда. Но предстать перед потомством исключительно в качестве жертвы режима и Нобелевского лауреата, овеянного мировой славой... Это, скорей, к лицу Солженицыну, а не Бродскому. Но в том-то и дело, что перед нами не совсем обычная биография. Литературная. Она целиком выросла из комментариев к стихам Бродского. Тут надо немного сказать об авторе этой книги. Написал ее Лев Лосев (р. 1937). Поэт, профессор славистики. Живет в Штатах. С Бродским был знаком больше тридцати лет. Переводил с английского на русский эссеистику Бродского. Писал статьи, исследовал творчество.

Тон Лосева максимально сдержан. Никакого панибратства и самолюбования. Тут, пожалуй, главное отличие лосевской книги от бесед Бродского с Соломоном Волковым и расслабленных мемуаров Людмилы Штерн. Оба эти автора предельно эгоцентричны. Эгоцентричен и Владимир Соловьев, автор недавно вышедшего опуса «Post Mortem. Запретная книга о Бродском». Из его текста вообще не очень понятно, что речь идет о поэте, а не престарелом литературном функционере, замученном тяжелыми комплексами. Загадочный человек был Бродский. Едва ли не каждый, взявшийся о нем писать, в первую очередь говорит о себе. Проговаривается по Фрейду. Одни считают его беззастенчивым и расчетливым самопиарщиком. Как, например, Лимонов (см. его эссе «Поэт-бухгалтер»). Другие – тот же Владимир Соловьев – занимаются ревизией грязного белья, комплексов и обид. Тут опираться приходится исключительно на собственную фантазию. Третьи (скажем, Людмила Штерн) тратят свои силы на создание приглаженного, почти гламурного образа поэта. Милые домашние посиделки, поездки в поместье к американским друзьям, причуды, возвышенные мечты. Что ж, если кому-то так удобней – пожалуйста. Гений на то и гений, что принадлежит всем. Льва Лосева занят задачей более сложной и интересной. Пытается понять истоки стилистики Бродского. Его стоического взгляда на мир. Сформулировать эстетические взгляды поэта (чего сам Бродский внятно сделать не удосужился, а может, просто не захотел). Разобраться в его моральных императивах, политической философии. Работа, согласитесь, не из простых. Глупо полагать, что Иосиф Александрович был совершеннейшее дитя природы, писал стихийно, подчиняясь неким загадочным импульсам. Вовсе нет. Его подход к творчеству был очень даже рациональным. Бродский запросто мог сказать: «Завтра напишу стишок о том-то, о том-то» И самое удивительное – писал. Знал, что делает. Сформулируем это так: писал стихи и исходя из этого строил свою судьбу. Искусство Бродского постоянно требовало жертв. Оно, как Минотавр, сожрало личную жизнь, возможность спокойной жизни на родине, здоровье... Правда, и окружающим приходилось порой несладко. Поэт действительно кормил свои стихи человечиной. Какая уж тут бухгалтерия...

Результат нам известен. Умер, не дожив до пятидесяти шести лет. И гигантское, даже по меркам плодотворного и плодовитого Серебряного века, количество хрестоматийных текстов. Что-то лучше, что-то слабее. Но без них уже невозможно представить себе отечественную поэзию.

А уж по меркам послевоенной России явление Бродского вообще выглядит запредельным. «Он не лучший, он единственный», – писал Довлатов, обычно не склонный к пафосу. И еще: «Бродский в одиночку выволакивает русскую литературу из болота».

Между прочим, именно Бродский вернул слову «поэт» его истинный смысл, забытый многими в советские годы. Советские поэты – особая категория. Энтузиазма не вызывает. К поэзии имеет отношение косвенное. Определяется не стихами, а чем-то иным, напрочь компрометирующим престиж стихотворного ремесла. Зная о существовании Бродского, не так стыдно представляться поэтом, когда знакомишься с девушками. Лучше б, конечно, топ-менеджером. В крайнем случае, начальником ЖЭКа. Но и поэтом, в общем, тоже неплохо. Книга Лосева, хоть и снабжена подробной хронологией, библиографией и другим справочным материалом, вовсе не выглядит наукообразно. Чистого литературоведения в ней немного. Зато много литературы, из которой действительно состояла жизнь Бродского. Отношения с Ахматовой, изучение римской мифологии и философии, музыкальные пристрастия, любимая живопись, полемика с коллегами-эмигрантами, преподавание в американских колледжах... Все это тоже литературная жизнь. В принципе грань тут провести сложно. К литературной жизни относятся на самом деле и заработки, и отношения в семье, и пейзажи, окружавшие поэта. Но лишь в той степени, в которой это отразилось в стихах.

Впрочем, замечает Лосев, «Бродский не хотел, чтобы стихи рассматривались как непосредственная реакция на жизненные перипетии». Это попахивало бы вульгарной социологией. Напротив, жизнь – скорее комментарии к стихам. По крайней мере жизнь Бродского.

Любопытно (и об этом тоже пишет Лосев), как рождался, развивался и формировался миф о поэте. Как менялось отношение к Бродскому в обществе, в интеллигентских кругах. Ведь когда-то его стихи считались эстетскими и суперноваторскими. Новаторскими до нечитабельности. Любовь к поэзии Бродского еще в начале восьмидесятых у многих считалась верхом снобизма. Галиматья – она и есть галиматья. Как только люди читают такое! А как пишут?

Слишком уж непривычна была стилистика Бродского. Сначала раннего, потом позднего. Слишком независимым выглядела его поэтическая и человеческая позиция в стране, где мало кто мог позволить себе роскошь думать самостоятельно, иметь достоинство.

Теперь пошел обратный процесс. Бродский сплошь и рядом воспринимается как глубокое ретро. Подражать ему в поэтических кругах стыдно. И не потому, что стыдно подражать вообще. А потому что появились более модные и актуальные образцы. Это нормально. Меняются тенденции, власть, пейзаж за окном. И только стихи, если они настоящие, со временем почти не меняются.

Ян Шенкман //EX LIBRIS.-2006.-сентябрь.-№32(381)


Источник: http://www.club366.ru/books/html/91756.shtml


Лев Лосев «Иосиф Бродский»
Биография поэта, написанная другим поэтом, скрывшимся под маской ученого
Молодая гвардия, 2006

Это в стихах Лосев — ну, точнее, «левлосев» — «пахнет водкой и порет бред»; Л.В.Лосев, автор критико-биографического очерка о Бродском, выглядит трезвым, гладко выбритым, его ногти подстрижены и отполированы, он излагает факты внятными, недвусмысленными, поддающимися верификации предложениями; эта книга — курс лекций, который можно диктовать с кафедры. Никаких фокусов с композицией, никаких беллетризованных эпизодов, минимум анекдотов, наперечет цитат из шлягеров. Линейное, пунктиром из ключевых эпизодов, построение: родился-женился-умер, при таких-то обстоятельствах. Да и эти вехи — скорее чтобы продемонстрировать контекст стихов; повод отследить изменения в поэтике, а не «воскресить быт». Между тем Лосев мог бы: он много лет был другом, редактором и комментатором Бродского. Однако в самом начале жестко фиксирует статус своего объекта: «Высокую авторитетность поэтическому голосу Бродского придавала гениальность». Если это и евангелие, то от Иоанна.

Пожалуй, это идеальная каноническая биография для англоязычного читателя Бродского — на которого и рассчитаны, можно предположить, редкие отступления Лосева от академической стилистики: «В молодости, когда Бродский осознал строгую логическую структуру английского высказывания, он часто повторял: «На английском невозможно сказать глупость» (с годами ему пришлось убедиться в поспешности этого умозаключения)». Русское ухо, во-первых, едва ли расслышит этот ультразвук, а во-вторых, в России до сих пор живы сотни свидетелей, видевших пророка еще без нимба над головой. Здесь Бродский до сих пор никем не побежденный чемпион, с ним всерьез состязаются, и от автора биографии такого человека подсознательно ожидают не едва заметного движения бровями, а рассказа с жестикуляцией, может быть, даже иллюзиона, шарлатанства, спиритического сеанса, эксгумации трупа, святотатства; в конце концов, о том, что поэт мертв и писал гениальные стихи, всем и так известно. Лосев, однако, педантично утрамбовал грунт на месте погребения собранием сочинений усопшего; он поступил не так, как кому-то хотелось бы, а как следует.

Лев Данилкин, 8 сентября 2006

Источник: http://msk.afisha.ru/books/book/?id=14472490

Лосев Лев
ИОСИФ БРОДСКИЙ: ОПЫТ ЛИТЕРАТУРНОЙ БИОГРАФИИ
ISBN: 5-235-02943-7
Издательство: Молодая гвардия
Год выпуска: 2006
Разделы:
Актеры, писатели, поэты, режиссеры, художники, музыканты
Биографии
Мемуары, биографии, публицистика
Серия: Жизнь замечательных людей
Тип переплета: твердый
Количество страниц: 447
Формат: 84х108/32
Размер: 135х205
Вес: 0.490
Особенности: качественная белая бумага, ч/белые фотографии на вклейках

Аннотация

Жизнь выдающегося поэта, лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского (1940-1996) полна драматических поворотов. На его долю выпали годы бедности и непризнания, ссылка, эмиграция и громкая всемирная слава. При этом он сам, "русский поэт и американский гражданин", всегда считал главным для себя творчество, стоящее вне государственных границ. Это неразрывное единство жизни и творчества отражено в биографии Бродского, написанной его давним знакомым, известным поэтом и филологом Львом Лосевым. Подробно освещая жизненный путь своего героя, автор уделяет не меньшее внимание анализу его произведений, влиянию на него других поэтов и литературных школ, его мировоззрению и политическим взглядам. В изложении Лосева, свободном от полемических перекосов и сплетен, Бродский предстает наследником великой русской поэзии, которому удалось "привить классическую розу к советскому дичку". Книга, выходящая в год десятилетия смерти Бродского, - прекрасный подарок поклонникам поэта и всем, кто интересуется русской словесностью 20 века.




Источник: http://russlovo.com/books/detail/12746/new/rus

Там, внутри

Лев Лосев написал книгу об Иосифе Бродском

Всякий автор, рискующий взяться за биографию Бродского, обречен на столкновение с тремя тяжелыми проблемами.

Во-первых, Бродский — поэт, а истинная жизнь поэта уже запечатлена в его стихах (в случае Бродского — и в прозе, строящейся по поэтическим законам). «Бытовой», «житейский», «событийный» ряд, что выстраивается исследователем для уяснения сути поэтического высказывания, слишком часто оказывается не только самодостаточным, но и доминирующим, не проясняющим суть жизненного дела, но его затемняющим. Слишком для многих роковые дуэли важнее (и «интереснее»), чем то духовное и творческое напряжение, что было явлено в последних созданиях Пушкина и Лермонтова.

Во-вторых, Бродский — персонаж культовый, причем ставший таковым (в общем, помимо собственной воли) еще при жизни. Мифологический туман имеет тенденцию сгущаться в пошлость монумента, вокруг которого клубятся столь же пошлые сплетни, назначение которых оклеветать и унизить поэта.

В-третьих, Бродский умер всего десять лет назад и совсем не старым человеком. Это, кроме прочего, значит, что очень многие люди, которых он любил, ненавидел, почитал, презирал, с которыми дружил, ссорился, спорил, мирился, люди, для которых он был не только (и не столько) изгнанником или нобелевским лауреатом, но человеком, входившим в их — очень разные — личные жизненные сюжеты. Сколь болезненным остается отношение к Бродскому по крайней мере некоторых его знакомцев, знает любой внимательный читатель лавинообразно растущей мемуарной «бродскианы». Не учитывать их возможные реакции попросту невозможно. Тем более, если исследователь не сторонний наблюдатель (представитель иного поколения или иной культуры), а участник общей и незаконченной истории.

Лев Лосев, чья книга «Иосиф Бродский» ныне издана в серии «Жизнь замечательных людей», был другом Бродского на протяжении многих лет (сперва в России, потом и в Америке), соответственно исчисленные выше проблемы не могли не переживаться им с особенной остротой. Но в том и дело, что «общие правила» (трудно писать о поэте, о современнике, о друге) в иных случаях не то чтобы отменяются, но обретают качественно новый смысл. Да, трудно, но в одолении этой трудности, в исполнении того, что стало твоим долгом, в высоком служении истине (неотделимой от верности дружеству и любви к поэзии) — счастье.

Лосев дал своей книге подзаголовок, что не предполагается каноном «ЖЗЛ», но зато настраивает читателя на должный лад. Нам представлен «опыт литературной биографии», в котором «жизнь» подчинена «поэзии», а сосредоточенность автора на поэзии (не только Бродского!) позволяет увидеть жизнь поэта вне «героических» мифов и бульварных сплетен. Лосев не пишет прямо о своей убежденности в том, что поэт — это непременно крупный человек, но без этого чувства, без этой долгой мысли, без этой веры (которую принято считать простодушной) его книга была бы совсем другой. Вернее, не было бы ни книги о Бродском, ни самого Лосева — тонкого и эрудированного филолога, интеллектуала, всерьез, а не по случаю обдумывающего философские коллизии и трагические парадоксы истории, памятливого мемуариста, умеющего передать «дух времени» и обходящегося без столь распространенного высокомерного умствования, сытого презрения к «глупому» прошлому, человека по-настоящему доброжелательного и тактичного (чья доброта, однако, не соскальзывает в равнодушное всепрощение, а корректность не дрейфует к лицемерию) и, что важнее всего, большого поэта.

Сделаю бестактную (но, честное слово, вовсе не провокационную) оговорку. Я люблю поэта Лосева гораздо больше, чем поэта Бродского (хотя и понимаю, сколь многим Лосев Бродскому обязан). И мне кажется, что именно поэтический дар и жизненный опыт поэта (все-таки совсем иной, чем у нас с вами!) позволили Лосеву так спокойно, ясно и сердечно рассказать о трагическом мироощущении Бродского, позволили увидеть за деревьями — лес, за сцеплением горьких сюжетов — судьбу.

Всякий поэт — чудо, которое невозможно вывести из «обстоятельств». Но можно попытаться понять, как эти самые «обстоятельства», преломляясь в сознании поэта и воздействуя на зримый ход его жизни, претворяются в чудо — становятся вещим словом, новым свидетельством о мире и последней правдой о творящей личности. Лосев пишет не о Ленинграде, еврействе, советской школе, геологических партиях, русской и европейской поэзии, благословении Ахматовой, травле, любовном треугольнике, психушке, суде, ссылке, литературном быте, эмиграции, профессорстве, мировой славе, Нобелевской премии, глобальных политических сдвигах рубежа 1980–90-х, агрессии недуга и позднем семейном счастье, а о том, как все это (и, разумеется, много что еще) проходило сквозь сердце поэта. Не о том, как «жизнь» (в широком диапазоне — от семьи до охранки, от питерских задворок до «мира без границ», от великих старших современников до нерадивых американских студентов) формировала Бродского, а о том, как воля и дар высекали из «жизни» искру слова, как «факты» становились частями поэтической речи.

Книга Лосева тесно связана с его комментариями к стихам Бродского (надеюсь, что когда-нибудь мы и их прочтем). Комментарии могут строиться по-разному. Одному исследователю представляется важным описать любой «факт» (будь то историческое событие, конкретный человек, бытовое обстоятельство, литературная реминисценция, географическая реалия и т. п.), что преобразился в поэтическое слово. Отсюда установка на «полноту» привлекаемых сведений (иногда чреватая привнесением лишнего) и детальную проработку всякого сюжета. (Если уж возник Имярек, то расскажем о нем все, что удалось раскопать, если поймана аллюзия, то представим ее источник во всей красе.) Другому важен не внешний контекст, а внутренний, не «факт» как таковой, а его функция в поэтическом мире. (Персонаж, предмет, событие, цитата рассматриваются исключительно при свете главного героя.) У обеих стратегий есть свои достоинства и недостатки, их продолжающие: первая может привести к утрате ценностной шкалы, когда поясняющий текст оборачивается «книгой обо всем»; вторая чревата волюнтаристскими решениями (догадки о том, что же было в том или ином факте для поэта истинно важным, всегда субъективны) и унижением живого контекста, который превращается в блеклый фон. Лосев последовательно придерживается второй стратегии: некоторые сюжеты в его книге проговорены бегло, а многие персонажи, в том числе сыгравшие существенную роль в жизни Бродского, скорее названы, чем описаны. Но брезгуя моделью «давай подробности», не стремясь рассказать, «как все это было на самом деле», предпочитая пунктиры резким контурам, биограф вовсе не прячет «неудобных» фактов: детальная (сто страниц мелким шрифтом) «Хронология жизни и творчества И. А. Бродского» (составлена В. П. Полухиной при участии Лосева) и солидный список литературы позволяют читателю увидеть то, что осталось за пределами основного повествования, при необходимости расширить его смысловые перспективы.

Наверно, такое расширение нужно. Но возможным и оправданным оно становится лишь после того, как нам откроется (разумеется, лишь в какой-то мере) внутренний сюжет жизни поэта, то есть логика его судьбы, ставшей «частью речи».

Андрей Немзер

19.09.2006.




Источник: http://www.ruthenia.ru/nemzer/losev-brodskij.html

Ян Шенкман
Бродский требует жертв
Биографию «рыжему» сделал поэт Лев Лосев
Иосиф Бродский.
Лев Лосев. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии. – М.: Молодая гвардия, 2006, 448 с. (ЖЗЛ)

Вот, наконец, она и вышла. Десять лет мемуаристы и критики ходили вокруг да около. То книгу воспоминаний напечатают, то сборник статей. А на полноценную биографию никто не решался. Наверное, пугал запрет, наложенный Бродским. Поэт ведь на дух не переваривал биографов. Считал профанацией их манеру объяснять поэзию прозой жизни. Творчество – нюансами судьбы и эпохи. Марксов афоризм насчет того, что «бытие определяет сознание», Бродский считал лишь отчасти верным. Лет до пятнадцати первична среда. А потом – сознание. То есть взрослый человек не может и не должен быть рабом обстоятельств. Быть рабом вообще унизительно...
Отсюда, видимо, и запрет на написание биографии. Бродский очень не хотел пасть жертвой историка. Литературоведа – еще туда-сюда. Но предстать перед потомством исключительно в качестве жертвы режима и Нобелевского лауреата, овеянного мировой славой... Это, скорей, к лицу Солженицыну, а не Бродскому. Но в том-то и дело, что перед нами не совсем обычная биография. Литературная. Она целиком выросла из комментариев к стихам Бродского. Тут надо немного сказать об авторе этой книги. Написал ее Лев Лосев (р. 1937). Поэт, профессор славистики. Живет в Штатах. С Бродским был знаком больше тридцати лет. Переводил с английского на русский эссеистику Бродского. Писал статьи, исследовал творчество.
Тон Лосева максимально сдержан. Никакого панибратства и самолюбования. Тут, пожалуй, главное отличие лосевской книги от бесед Бродского с Соломоном Волковым и расслабленных мемуаров Людмилы Штерн. Оба эти автора предельно эгоцентричны. Эгоцентричен и Владимир Соловьев, автор недавно вышедшего опуса «Post Mortem. Запретная книга о Бродском». Из его текста вообще не очень понятно, что речь идет о поэте, а не престарелом литературном функционере, замученном тяжелыми комплексами. Загадочный человек был Бродский. Едва ли не каждый, взявшийся о нем писать, в первую очередь говорит о себе. Проговаривается по Фрейду. Одни считают его беззастенчивым и расчетливым самопиарщиком. Как, например, Лимонов (см. его эссе «Поэт-бухгалтер»). Другие – тот же Владимир Соловьев – занимаются ревизией грязного белья, комплексов и обид. Тут опираться приходится исключительно на собственную фантазию. Третьи (скажем, Людмила Штерн) тратят свои силы на создание приглаженного, почти гламурного образа поэта. Милые домашние посиделки, поездки в поместье к американским друзьям, причуды, возвышенные мечты. Что ж, если кому-то так удобней – пожалуйста. Гений на то и гений, что принадлежит всем.
Льва Лосева занят задачей более сложной и интересной. Пытается понять истоки стилистики Бродского. Его стоического взгляда на мир. Сформулировать эстетические взгляды поэта (чего сам Бродский внятно сделать не удосужился, а может, просто не захотел). Разобраться в его моральных императивах, политической философии. Работа, согласитесь, не из простых. Глупо полагать, что Иосиф Александрович был совершеннейшее дитя природы, писал стихийно, подчиняясь неким загадочным импульсам. Вовсе нет. Его подход к творчеству был очень даже рациональным. Бродский запросто мог сказать: «Завтра напишу стишок о том-то, о том-то» И самое удивительное – писал. Знал, что делает. Сформулируем это так: писал стихи и исходя из этого строил свою судьбу. Искусство Бродского постоянно требовало жертв. Оно, как Минотавр, сожрало личную жизнь, возможность спокойной жизни на родине, здоровье... Правда, и окружающим приходилось порой несладко. Поэт действительно кормил свои стихи человечиной. Какая уж тут бухгалтерия...
Результат нам известен. Умер, не дожив до пятидесяти шести лет. И гигантское, даже по меркам плодотворного и плодовитого Серебряного века, количество хрестоматийных текстов. Что-то лучше, что-то слабее. Но без них уже невозможно представить себе отечественную поэзию.
А уж по меркам послевоенной России явление Бродского вообще выглядит запредельным. «Он не лучший, он единственный», – писал Довлатов, обычно не склонный к пафосу. И еще: «Бродский в одиночку выволакивает русскую литературу из болота».
Между прочим, именно Бродский вернул слову «поэт» его истинный смысл, забытый многими в советские годы. Советские поэты – особая категория. Энтузиазма не вызывает. К поэзии имеет отношение косвенное. Определяется не стихами, а чем-то иным, напрочь компрометирующим престиж стихотворного ремесла. Зная о существовании Бродского, не так стыдно представляться поэтом, когда знакомишься с девушками. Лучше б, конечно, топ-менеджером. В крайнем случае, начальником ЖЭКа. Но и поэтом, в общем, тоже неплохо. Книга Лосева, хоть и снабжена подробной хронологией, библиографией и другим справочным материалом, вовсе не выглядит наукообразно. Чистого литературоведения в ней немного. Зато много литературы, из которой действительно состояла жизнь Бродского. Отношения с Ахматовой, изучение римской мифологии и философии, музыкальные пристрастия, любимая живопись, полемика с коллегами-эмигрантами, преподавание в американских колледжах... Все это тоже литературная жизнь. В принципе грань тут провести сложно. К литературной жизни относятся на самом деле и заработки, и отношения в семье, и пейзажи, окружавшие поэта. Но лишь в той степени, в которой это отразилось в стихах.
Впрочем, замечает Лосев, «Бродский не хотел, чтобы стихи рассматривались как непосредственная реакция на жизненные перипетии». Это попахивало бы вульгарной социологией. Напротив, жизнь – скорее комментарии к стихам. По крайней мере жизнь Бродского.
Любопытно (и об этом тоже пишет Лосев), как рождался, развивался и формировался миф о поэте. Как менялось отношение к Бродскому в обществе, в интеллигентских кругах. Ведь когда-то его стихи считались эстетскими и суперноваторскими. Новаторскими до нечитабельности. Любовь к поэзии Бродского еще в начале восьмидесятых у многих считалась верхом снобизма. Галиматья – она и есть галиматья. Как только люди читают такое! А как пишут?
Слишком уж непривычна была стилистика Бродского. Сначала раннего, потом позднего. Слишком независимым выглядела его поэтическая и человеческая позиция в стране, где мало кто мог позволить себе роскошь думать самостоятельно, иметь достоинство.
Теперь пошел обратный процесс. Бродский сплошь и рядом воспринимается как глубокое ретро. Подражать ему в поэтических кругах стыдно. И не потому, что стыдно подражать вообще. А потому что появились более модные и актуальные образцы. Это нормально. Меняются тенденции, власть, пейзаж за окном. И только стихи, если они настоящие, со временем почти не меняются.
из архива за: 07.09.2006
Источник: http://exlibris.ng.ru/subject/2006-09-07/1_brodsky.html





Знаю, но не скажу

Пытаясь одновременно исполнить волю покойного друга и нарушить ее, Лев Лосев подменил биографию Иосифа Бродского анализом его стихов

Известно, что Иосиф Бродский, также как и его учитель Хью Уистеном Оденом, неодобрительно относился к идее публикации собственной биографии и неоднократно просил всех, кто его знает и ценит, не предпринимать попыток ее написать. Воля поэта была затем подтверждена и его вдовой, так что на протяжении десяти лет, прошедших со дня ухода Бродского из жизни, тема эта оставалась — или, вернее, считалась — закрытой. Изрядное количество мемуаров разной степени скандальности, появившихся за это время, формально не нарушали запрета: по поводу всевозможных «моих Бродских» никаких прямых распоряжений со стороны их центрального персонажа не поступало. В то же время было понятно, что последняя из крупных мифологем отечественной культуры, вечно живой и — по крайней мере, в глазах многочисленных эпигонов — актуальнейший поэт современности не может не иметь полноценного жития. Многие с тревогой предрекали, что вот-вот явится бодрый студент, начитавшийся завиральных воспоминаний и готовый на этом основании быстренько соорудить лихое жизнеописание Бродского для серии «ЖЗЛ». Опасения эти оправдались не вполне: первая биография в самом деле вышла именно в этой серии, однако в амплуа агиографа выступил не дерзкий выскочка, а Лев Лосев — близкий друг Бродского в течение тридцати лет и сам блестящий поэт.

Двойственность принятой на себя роли оказалась для Лосева тяжелым испытанием: закрыв своей безупречно благонамеренной книгой пробоину, в которую вот-вот готов был хлынуть низкопробный и вульгарный ширпотреб, он в то же время нарушил волю покойного друга. Осознание этого обстоятельства загнало автора в позицию в равной мере некомфортную и для него самого, и для его читателей: полностью изгнав из поля зрения все, что мало-мальски подходило под определение «грязного белья», он превратил биографию Бродского в продукт стопроцентно корректный, льдисто-рафинированный, а потому совершенно бесчеловечный. И даже подзаголовок «опыт литературной биографии» не спасает ситуацию: гораздо уместнее в этом контексте выглядела бы фраза «знаю, но не скажу».

Однажды отказавшись обсуждать все, хоть как-то касающееся личной и эмоциональной жизни поэта, Лосев проявляет в этом крайнюю последовательность и принципиальность: он почти не пишет не только об отношениях Бродского с его подругами или друзьями-литераторами, но и, скажем, с родителями, портреты которых очерчивает лишь самыми скупыми линиями. Нетрудно догадаться, какое раздражение вызывает подобная стратегия: информация оказывается одновременно и недостаточной, и избыточной — не сообщая ничего нового, она засоряет мозг читателя массой сведений, не подлежащих интерпретации.

Исключив из своей работы все интимно-человеческое, Лосев оказывается перед сложнейшей проблемой: пустоты, образовавшиеся между перечислением сухих биографических фактов и пространными рассуждениями о творчестве Бродского, настоятельно требуют заполнения. Здесь автор и совершает наихудшую из возможных ошибок: общепознавательный балласт, которым он укомплектовывает эти лакуны, без внутреннего содрогания способен проглотить разве что наименее просвещенный из будущих американских читателей лосевской книги. Да и тот слегка удивится, через пятнадцать лет после окончания перестройки, к примеру, прочитав что «советская школа никогда не была нацелена на образование... Обучение по унифицированной программе для всей огромной страны было основано на зазубривании...», или что «имена расстрелянного в 1921 году Гумилева или эмигранта Ходасевича прилюдно не упоминались или подменялись в дискуссиях именами таких их эпигонов, как Н. С.Тихонов».

Такого рода неточные банальности, которых меньше всего ожидаешь от человека масштаба Льва Лосева, могли бы показаться признаком гуманизма автора, рассчитывающего в том числе и на неподготовленного, наивного читателя, но с учетом обилия в тексте тяжеловесной научной лексики эта гипотеза выглядит неубедительно. Более того, эти и подобные им грубые трюизмы уводят в тень то ценное (чтобы не сказать — бесценное), что есть в книге Лосева, а именно высочайшего интеллектуального уровня рассуждения о поэзии Бродского как таковой.

Лосев чувствует Бродского так, как может чувствовать один большой поэт другого. Но в то же время автор обладает научным складом ума, чтобы подвергнуть собственные ощущения безукоризненно четкому и логическому анализу. Доискиваясь корней того или иного приема, вычленяя концепты, обнаруживая смысловые и стилистические параллели, Лосев демонстрирует тот класс литературоведческой игры, который до него показывал разве что Михаил Гаспаров. Однако полностью оправдывая слово «литературный» в заглавии книги, все эти филологические сокровища все же не способны объяснить соседствующее с ним слово «биография».

К сожалению, «Бродский» Лосева не соответствует заявленной автором и издателем цели: в качестве первой официальной биографии этот труд не состоялся. Великолепный, богато иллюстрированный анатомический атлас творчества поэта вряд ли может служить его достаточным жизнеописанием. На это сам Лев Лосев, с первых же страниц объявивший своего героя не просто великим художником, а эпохальной личностью, едва ли нашелся бы что возразить. Предпринятая автором героическая попытка закрыть собою амбразуру не способна удовлетворит читателей, мечтающих узнать, из-за чего же все-таки Бродского бросила Басманова.

Лев Лосев. Иосиф Бродский: опыт литературной биографии. — М.: Молодая гвардия, 2006. (Жизнь замечательных людей). — 447 с.: илл. — Тираж 5000 экз.

Источник: http://www.expert.ua/articles/14/0/2685/


Огонек: Разрешенный Бродский

Разрешенный Бродский

Юрий Васильев
«Книгу об Иосифе я написал случайно», — утверждает Лев ЛОСЕВ — поэт, литературовед, друг Иосифа Бродского и автор его первой официальной биографии

- Читайте, что дают; в ближайшее время других официальных биографий Бродского не будет. Напомним, что Фонд наследственного имущества Иосифа Бродского — распорядитель его творческого наследия и хранитель большей части его архива — навесил «замок» на личные бумаги поэта до 2045 года. Впрочем, дают объективно хороший текст — тщательно и с любовью сделанную монографию Льва Лосева «Иосиф Бродский» («Молодая гвардия»). Первую и единственную, авторизованную Фондом Бродского. Книгу, которой, казалось, не могло появиться еще 40 лет.

- Как вам, Лев Владимирович, удалось убедить Фонд Иосифа Бродского в том, что полувековой запрет на биографию следует нарушить?

- Это маленький, но очень живучий миф — будто бы Фонд Бродского, то есть его вдова Мария и его ассистент Энн Шеллберг, которую Бродский назначил своим душеприказчиком, «наложили запрет на биографию». Прежде всего, если бы они и захотели издать такой нелепый запрет, он не имел бы юридической силы — ни в США, ни в России, нигде.

- Но он тем не менее существует. Почти всякий исследователь Бродского упоминает о нем в своих трудах.

- Существуют два факта. Во-первых, за несколько месяцев до смерти Бродский написал письмо в отдел рукописей Российской национальной библиотеки в Петербурге, в котором попросил закрыть на 50 лет доступ к его дневникам, письмам и семейным документам (на рукописи и другие подобные материалы запрет не распространяется). Во-вторых, Бродский не раз высказывался против всякого рода бульварных мемуаров и жизнеописаний писателей. Разумеется, не против жанра как такового — достаточно обратиться к его собственным эссе о Кавафисе, Рильке, Цветаевой, Фросте, чтобы убедиться, что он не чурался чтения книг о жизни поэтов…

- Для меня же вопрос с самого начала стоял в другой плоскости — писать так, чтобы не оскорбить память друга нечаянной бестактностью. В тех нечастых случаях, когда мне приходится касаться интимных моментов, я не выхожу за рамки того, что так или иначе было публично сообщено самим Бродским — в опубликованных воспоминаниях и интервью.

- Вообще я эту книгу написал случайно. С 1997 года я работал над комментариями к двухтомнику Бродского в серии «Новая библиотека поэта». Но в результате кроме них за лето написал целую книгу о Бродском. Для нее можно использовать латинское название, которое дал своей знаменитой книге Колридж, biographia literaria.

- Какие материалы предоставил вам фонд — из тех, которые иначе бы не увидели света еще 40 лет?

- Я не просил доступа к материалам, которые Бродский пожелал не обнародовать до 2045 года. Работая с архивами Бродского, я среди поэтических черновиков натыкался порой на записи дневникового характера, но я их не использовал — впрочем, для моих целей они и не были нужны. Исключение составляет только отрывок из  письма Бродского ко мне в июне 1972 года, где он восторженно и забавно описывает распорядок дня Уистана Одена (любимый поэт Иосифа Бродского, помогал ему в первые месяцы эмиграции. — «О»). Фонд не возражал против его публикации.

- Была ли некая обработка уже готового текста с учетом пожеланий фонда?

- Обработка не потребовалась. Мария лишь уточнила некоторые детали смерти Иосифа. Например, я не знал, что на столе у него осталась раскрытая книга — «Греческая антология».

- Среди литературных источников, питавших Бродского, вы упомянули зарубежных авторов, изданных в СССР перед войной, но запрещенных после нее, — Хаксли, Дос Пассос и даже Джеймс Джойс, вплоть до глав из «Улисса». Неужели с переводной литературой при Сталине дело обстояло чуть ли не лучше, чем в «оттепельные» 50 — 60-е?

- Примерно так же. Неизменная издательская политика советской власти была простая: переводная литература должна демонстрировать ужасы жизни при капитализме. И у Хаксли, и у Луи Селина, и тем более у социалиста Дос Пассоса действительно сколько угодно мрачного и сатирического изображения капиталистического мира. Беда Сталина и его идеологических церберов была в том, что они сами верили в примитивные догмы ленинизма и думали, что если снабдить социально-критический западный роман предисловием: автор-де недопонимает законы классовой борьбы и т п., то все будет в порядке.

- У меня — как раз с таким предисловием — сборник рассказов Джеймса Джойса «Дублинцы», Госиздат, 1937 год.

- C Джойсом вообще случай особый. Я как-то листал подшивку «Литературной газеты» за 1933 год (заметьте — год прихода Гитлера к власти в Германии). Наткнулся на статью большевистского драматурга Всеволода Вишневского. Читаю пассаж о том, что советские писатели в борьбе за мастерство могут взять лучшее из опыта мастеров литературы на Западе. И в качестве одного из таких мастеров называется Джойс. Вторым мастером Вишневский определил ныне забытого, но популярного в то время румынского писателя Панаита Истрати. А от третьего имени у меня глаза на лоб полезли: Йозеф Геббельс. Действительно, будущий нацистский министр пропаганды в молодости написал роман.

- Есть такой, «Михаэль» называется. Читали?

- Мой эрудированный друг Томас Венцлова (крупнейший литовский поэт, живет в США. — «О») читал. Говорит, что «под Достоевского»... Раз уж вспомнились Гитлер и Геббельс, то отмечу, что в отношении книг они поступали умнее, чем Сталин. Они их просто жгли. А Сталин полагал, что если, скажем, к сочинениям графа Толстого присобачить предисловие какого-нибудь академика-марксиста Пупкинда с цитатами из Ленина, то вред от Толстого нейтрализуется. То, что мысль и моральный пафос Толстого сдуют Пупкинда вместе с Лениным, как козявок, ему просто в голову не приходило.

- Был ли шанс у Бродского — вполне имперского по духу и масштабу человека — закрепиться в советской империи, не покидая родную языковую среду? Ведь писал же он в день отъезда из СССР письмо Брежневу — отчаянное до наглости и вместе с тем полное желания остаться в стране…

- Мы говорили с ним об этом. Иосиф рeзонно замечал, что там, в Союзе, он просто-напросто загнулся бы. Постоянная нищета, нервотрепка, помноженные на скверное медицинское обслуживание, привели бы к смерти лет на двадцать раньше. Что же до языковой среды, то он по ней тосковал. Однажды они с Юзом Алешковским всерьез обсуждали покупку шпионских магнитофончиков. Попросить знакомых американских аспирантов-славистов потолкаться в России у пивных ларьков, позаписывать музыку родной речи… Оба порядочные фантазеры. Но с другой стороны, Бродский не раз говорил и о пользе оторванности от родного языка, о том, что невольная двуязыкость — русско-английская, даже русско-американская — открывает совершенно новые ментальные перспективы.

- Пытались ли вы связаться с Мариной Басмановой, возлюбленной Бродского и матерью его сына, коль скоро вы сочли возможным осветить эту личную драму Бродского столь открыто (может, и слишком откровенно для «литературной биографии»)?

- Нет, я не обращался к ней. С какой стати я стaл бы вторгаться в ее частную жизнь, если она этого не хочет? Об истории ее отношений с Бродским я рассказал не больше того, что было сказано в интервью самим Бродским и мемуаристами. Рассказал лишь в той степени, в какой это комментирует лучшие образцы русской любовной лирики второй половины ХХ века — обращенные к М. Б. «Новые стансы к Августе», многие другие стихи.

- Мемуары кого из «ахматовской четверки» — Евгения Рейна, Анатолия Наймана, Дмитрия Бобышева, вместе с Бродским постоянно посещавших Анну Ахматову, — на ваш взгляд, оказались бы наиболее полезны для того, кто хочет лучше понять жизнь и творчество Бродского?

- Из этих троих наиболее для меня узнаваемый Бродский — у Рейна.

- Чем объясняете?

Между ними больше душевного сходства — упаси бог, не полного совпадения, но все же много общего в темпераменте, в отношении к миру, в поэтике. Они не близнецы, но братья. К тому же связь Бродского с Рейном не прекращалась всю жизнь, а с Бобышевым и Найманом отношения были порваны в 68-м году. С Найманом Бродский стал опять встречаться после перестройки и гласности — нo все равно, для этих двоих он остался младшим. Найман над ним слегка подтрунивает, а Бобышев и вовсе изображает его истеричным идиотом… Для меня три лучших мемуарных источника на русском языке — это записки о Бродском покойного Андрея Сергеева (один из лучших литературных переводчиков с английского. — «О»), недавняя книга Людмилы Штерн «Бродский: Ося, Иосиф, Joseph» и два тома «Бродский глазами современников», подготовленные Валентиной Полухиной.


Иосиф Бродский, эмигрант. Нью-Йорк, 70-е.

- В предисловии вы приводите слова Уистана Одена о том, что «поэзия не спасла из газовой камеры ни одного еврея», — противопоставляя им высказывание Бродского о поэзии как хранительнице душевного здоровья. Способна ли изложенная на бумаге биография поэта послужить какой-либо из этих целей?

- Как и Бродский, я тоже верю, что поэзия есть средство воспитания чувств. И если книга вроде моей помогает чуть более глубокому прочтению стихов, то и она небесполезна. Короткий ответ на ваш вопрос: если очень постарaться, то да. Я старался.




Источник: http://www.ogoniok.com/4962/27/



Просто Бродский
Типографии печатают книги круглый год, и начало литературного сезона (в отличие от, скажем, театрального) — отчасти условность. И все же именно с приходом осени оживают замершие на лето премиальные циклы: начинается оглашение шорт-листов, а затем и лауреатов Букера, “Большой книги”, Премии имени Андрея Белого… В клубах представляются новинки, проходят авторские чтения, стартуют очередные проекты. А открывает все это бурление Московская книжная ярмарка, на которой издатели по традиции делают самые сильные свои ходы (подробнее об этом см. на полосе, посвященной книгам).

На ярмарке появится и одна из самых заметных книг грядущего литературного сезона: выпущенная в серии “ЖЗЛ” первая в России биография Иосифа Бродского, которую, без сомнения, ожидает судьба интеллектуального бестселлера. Книга написана его современником и другом, остроумным и ироничным поэтом Львом Лосевым. Как и Бродский, Лосев покинул Союз, как и Бродский, совмещал обязанности американского профессора и сочинительство. Но при очевидных биографических пересечениях попыток равняться со своим героем, а то и ревновать к его славе и таланту (что частенько случается с иными мемуаристами) в этой книге нет.

Первая же ее главка называется “О гениальности”. Точка. Лосев пишет о гении без намерения быть конгениальным. В его книге присутствуют удивительная внутренняя осанка и деликатность. Предельно содержательная с фактической точки зрения, она полна и глубоких наблюдений над стихами Бродского. Каждый штрих человеческой биографии проецируется на творчество; в итоге получается, как совершенно точно формулирует сам Лосев, умная и внятная “литературная биография”. Безоговорочное браво!





Источник: http://www.vedomosti.ru/newspaper/article.shtml?2006/09/08/112253

Бродский. Одна биография с двумя вариациями
Место любви
Место любви - Никто ему не помощник…


«По своей этике это поколение оказалось одним из самых книжных в истории России — и слава Богу. Приятельство могло кончиться из-за того, что кто-то предпочел Хемингуэя Фолкнеру; для нас Центральным Комитетом была иерархия в литературном пантеоне. Начиналось это как накопление знаний, но превратилось в самое важное занятие, ради которого можно пожертвовать всем. Книги стали первой и единственной реальностью, сама же реальность представлялась бардаком или абракадаброй. При сравнении с другими мы явно вели вымышленную или выморочную жизнь. Но, если подумать, существование, игнорирующее нормы, провозглашенные в литературе, второсортно и не стоит трудов. Так мы думали, и я думаю, мы были правы». Иосиф Бродский. Меньше единицы (1976 г).

Душа подростка заключена в теле, чужом и непонятном. Само тело помещено в мир чуждый и неприятный. Подростковые томление, тревога и страх (то, что американцы называют teen angst) не могут выразить себя словом, и потому душа подростка ждет, пока нужные слова придут извне.
Любовь к этим словам зачастую и оказывается первой любовью, более сильной, чем любовь к людям из плоти и крови.
Потому современные подростки любят поп-звезд.
Потому мои сверстники четверть века назад любили стихи.
Когда мне было четырнадцать, я впервые услышал «Пилигримов».
Через полгода, проведя ревизию ящиков родительского стола, я уже знал наизусть дюжину стихотворений раннего Бродского.
Когда мне было шестнадцать, родители за десять рублей купили ардисовскую «Часть речи». Сначала я был разочарован, потом заинтригован, потом выучил наизусть «1972» и «Песню невинности, она же – опыта». Годам к двадцати я знал на память почти весь сборник, плюс успел перепечатать «Остановку в пустыне» и «Конец прекрасной эпохи». До сих пор помню, у кого брал эти книги и на какой странице – четной или нечетной – находится то или иное стихотворение.
Все мои юношеские романы были озвучены стихами Бродского, а самый долгоиграющий начался с того, что всю ночь я читал на память «Шествие».
Родись я года на три позже, моя юность была бы озвучена «Аквариумом»; шесть или восемь лет разницы дают Егора Летова. Наверное, мое поколение – последнее, способное воспринимать поэтов как рок-звезд.
Как всякий фанат, я хотел знать все о жизни кумира. Интернета еще не существовало, само имя Бродского было под запретом в СССР. Я знал немного: про высылку в 1972 году, арест в 1964-м, суд и ссылку, Вигдорову и Ахматову.
Сведения приходилось собирать по крупицам, ориентируясь на стихотворения, посвящения и датировки; чуть позже – на эссе и интервью. Сборник стихов к М.Б. был выучен наизусть и тщательно проанализирован: я узнал, сколько лет сыну Бродского и когда отмечает день рождения его вероломная возлюбленная.
В середине восьмидесятых в мои руки попало «марамзинское собрание» – четырехтомник Бродского, составленный после его отъезда Владимиром Марамзиным. Из кратких комментариев я выудил настоящее имя М.Б. и истории о том, как юный Бродский ездил в Москву к Слуцкому и читал «Стихи под эпиграфом» на турнире поэтов во Дворце Культуры им. Горького.
Как всякий фанат, я думал, что биографические подробности позволят мне лучше понимать стихи. Частично так оно и было («Полярный исследователь» воспринимается совсем иначе, если помнить, что означает для Бродского дата 22 июня), а еще биография Бродского казалась мне чем-то вроде притчи о человеческом существовании вообще – возможно, потому, что он сам осмыслял ее в метафизических категориях. Жизнь Бродского, увиденная через призму его эссе и стихотворений, способна заворожить любого подростка: побег, отказ, романтическая страсть, земная разлука — как предвестие посмертной, ностальгия и одиночество.
Борис Гребенщиков и Егор Летов, я же говорю.
Было бы странно сравнивать себя с Бродским, но лет где-то до тридцати он был для меня не просто любимым поэтом, а ролевой моделью. Характерно, что когда он получил Нобелевскую премию, знакомые звонили с поздравлениями: «твой Бродский получил Нобеля».
Мой Бродский, вот именно.
Нобелевка совпала с перестройкой: один за другим прошли вечера, где друзья и знакомые лауреата рассказывали о его юности. Я хорошо работал с источниками: почти ничего нового я не узнал.
Через несколько лет я бросил химию, занялся филологией и семиотикой, написал большую монографию о Бродском, выступил на дюжине конференций, получил благожелательные отзывы от основных бродсковедов – и где-то ближе к тридцати нашел себе других героев и другие ролевые модели.
Моей последней статьей о Бродском стал анализ последнего стихотворения, посвященного М.Б. – это казалось мне вполне симптоматичным.
Вопреки афоризму Бродского о том, что не следует возвращаться на место любви, я прочитал его биографию – и ни секунды не пожалел об этом.
Впервые имя ее автора – поэта и литературоведа Льва Лосева – я увидел в ардисовской «Части речи», где он был указан в качестве составителя. Потом я встречал Лосева на конференциях, много раз перечитывал «Новые сведения о Карле и Кларе» и раз в год передаю ему приветы с общими знакомыми, работающими в Дартмуте.
Двадцать лет назад я бы отдал жизнь за написанную им биографию Бродского. Лет пять назад я бы не стал даже покупать ее. Сегодня я с нежной ностальгией убеждаюсь, что могу продолжить любую поэтическую цитату, указать источник половины цитат прозаических и удовлетворенно кивнуть почти на любой биографический факт (исключения можно перечислить по пальцам: я не знал деталей истории с Уманским и некоторых подробностей любовного треугольника первой половины шестидесятых).
Мне кажется, это неслучайно. Несмотря на тридцать лет знакомства со своим героем, Лосев отталкивается не от воспоминаний («стояли мы с Иосифом когортой в Ливии…»), а от текстов – то есть идет той же дорогой, которой шел я сам двадцать лет назад. Изданная в серии ЖЗЛ книга – не столько биография, сколько «литературная биография», недаром она выросла из предисловия к собранию Бродского в «Библиотеке поэта».

Ощущение deja vu, о котором я пишу чуть выше, не должно восприниматься как упрек: только посвятив Бродскому пятнадцать лет жизни, понимаешь, насколько мастерски сделана книга Лосева.
Автора литературной биографии Бродского, написанной в 2006 году, подстерегали три опасности – и Лосев избежал всех.
Во-первых, можно было запутаться в безбрежном море бродсковедения, увязнуть в деталях и демонстрации собственной эрудиции. Беглый очерк политических, философских и эстетических взглядов Бродского мог разрастись до объемов диссертации, но Лосев, уделяя каждому вопросу две-три страницы, пишет так, что по сути дела и добавить нечего. Точно также в свое время в стихотворении «Ода на 1957 год» он в шести строках дал полный перечень мотивов поэтики Бродского.
Вторая опасность связана с биографической частью книги. Можно было удариться в воспоминания или увлечься расследованием в стиле желтой прессы, выясняя, когда, где и с кем герой проводил время. Возможно, поэтому Бродский на 50 лет закрыл свой архив и при жизни всячески противился биографическим изысканиям. Он много раз называл себя частным человеком – и Лосев демонстративно уважает privacy своего друга, фактически рассказывая только то, что Бродский и так рассказал в стихах и интервью. Читатель, конечно, узнает, кто был «инженер-химик», с которым сошлась М.Б., но фамилии «шведской вещи» или римской Микелины не будут названы.
Иными словами, в отличие от многих мемуаров, это очень деликатная книга.
Третья опасность подстерегает всякого шестидесятника, вспоминающего свою молодость. Забыв, что контекст эпохи давно утерян, мемуарист рискует увязнуть в подробностях политических дрязг полувековой давности, предлагая смеяться над устаревшими шутками и возмущаться произволу властей. Лосев выбирает правильную интонацию: скорее поясняющую, чем обвиняющую. Возможно, благодарить за это надо многолетний опыт преподавания в колледжах Америки: большинство современных читателей биографии Бродского представляют советские шестидесятые немногим лучше американских студентов-славистов. Неслучайно интонация Лосева вызывает в памяти англоязычные эссе Бродского: автор в равной степени может отстраниться от объекта описания, благодаря чужому языку, географическому или временному разрыву.
У каждого читателя своя история любви, свой маршрут по поэтическому ландшафту. Лев Лосев – прекрасный гид, ненавязчивый, лаконичный и деликатный. Из тех, что не скажет лишнего – и не пропустит существенного.
Читая эту книгу, я вспоминал свою молодость. Люди моего поколения были, наверное, самыми преданными читателями Бродского. Стук пишущей машинки и глухой голос, прорывавшийся сквозь вой глушилок, записаны в моей душе, словно на магнитофонной пленке. Урок мужества и стоицизма, полученный в юности, и сегодня не позволяет обманываться насчет подлинного масштаба происходящего со мной – точно так же, как дрова, громыхавшие в гулких дворах Ленинграда, согревали автора «Зимней эклоги» спустя четверть века.
Памятуя нобелевские слова Бродского, можно сказать, что его стихи нельзя ни с кем разделить – но Лев Лосев из тех собеседников, с которыми радостно разделить любовь к этим стихам.



Источник: http://www.booknik.ru/reviews/?id=12088&type=bigReview&articleNum=1
Колобок. На вкус Бродского

Александр Генис: Готовясь, как все друзья поэзии Бродского, отметить 24 мая юбилей - 65-ю годовщину со дня его рождения, «Колобок» отправляется в путешествие по кулинарным мотивам в жизни и творчестве поэта.

В книге Вагрича Бахачаняна «Не хлебом единым», которую составили кулинарные выписки из сочинений классиков, Бродскому досталось всего несколько строчек и несколько блюд, складывающихся в угрюмый обед с ностальгическим оттенком:

- Устрицы в пустыне

- Ночной пирог

- Блюдо с одинокой яичницей

- Блины в Таврическом саду

На самом деле такое меню создает одностороннее и уже потому неверное впечатление.

Кулинарная тема у Бродского, принимала не только глубокомысленные, но и фантастические черты. Яркое доказательство тому - пьеса «Мрамор». Ее важным элементом является изощренное меню двух запертых в башню героев, носящих, как все здесь, римские псевдонимы - Публий и Туллий. Вот как последний, Тулий, объясняет зрителям устройство тюремного питания:

Тулий: У них там компьютер. Составляет меню. Повторение блюда возможно раз в двести сорок три года.

Александр Генис: В такой ситуации автору приходится напрячь кулинарную фантазию, что Бродский и делает, причем - с азартом. Вот перечень диковинных деликатесов, которые я выписал из «Мрамора»:

- Петушиные гребешки с хреном

- Паштет из страусовой печенки с изюмом

- Паштет из голубиной печенки

- Форель с яйцами аиста

Все эти блюда, которые, думаю, никто, кроме Публия и Туллия, не пробовал, обладают определенным конструктивным и метафорическим смыслом. Башня заключенных - квинтэссенция империи, которая в своем беспрестанном расширении «обессмыслила», как сказано в пьесе, пространство и, что еще важнее, время. В тоталитарной фантасмагории «Мрамора» царит бредущая по кругу вечность, оттенить и подчеркнуть которую как раз и призваны кулинарные мотивы с оттенком комического абсурда. Как сказал Публий в их тюрьме, «все повторяется, кроме меню».

Наше путешествие по кулинарным мотивам в творчестве - и что еще интересней - в жизни Иосифа Бродского мы продолжим с лучшим гидом. Это - профессор Дармутского колледжа, поэт и эссеист Лев Владимирович Лосев. Если воспользоваться термином из его стихотворения, Лосев - наш лучший «бродскист», автор уникальных по полноте и проницательности комментариев ко всему корпусу сочинений Бродского, Лев Владимирович был ближайшим другом поэта. Среди прочего, это подразумевает и участие в бесчисленных совместных застольях.

Мы встретились с Лосевым в нью-йоркском ресторане «Самовар», к которому Бродский имел непосредственное отношения, уселись за его любимым угловым столиком, и начали разговор на две вечные темы - о стихах и еде.

Лев Владимирович, какую роль гастрономические темы играли у Бродского?

Лев Лосев: Какую роль в жизни? Я думаю, довольно большую, потому что поесть поэт любил, хотя вкусы у него были самые простые. Действительно, самые простые. Больше всего на свете он любил котлеты, домашние котлеты.

Александр Генис: Я его хорошо понимаю. Котлету сделать необычайно трудно, в сто раз труднее, чем сделать американский стейк.

Лев Лосев: Конечно, мамины котлеты. Его самое ностальгическое нежное воспоминание - котлеты, которые готовила его мама, но также и котлеты, которыми его кормила Виктория Швейцер, его соседка и друг в Амхерсте в Массачусетсе, котлеты, которые делала моя жена Нина, когда он приезжал к нам, и, конечно, котлетами его снабжал Юзеф Алешковский. Алешковский жил в Мидлтауне в Коннектикуте, на полдороге между Нью-Йорком и Массачусетсом, куда Бродский ездил преподавать, и традиционно он останавливался у Алешковского поесть котлет, а также получить на дорогу на несколько дней запас котлет, пельменей, винегрета и борща. Вот это все любимая кухня Бродского - котлеты, пельмени, винегрет, борщ. Я думаю, через пельмени пролегла тропинка к китайской кухне, которую Бродский тоже обожал. И из китайских ресторанов, которые он очень хорошо знал в Нью-Йорке... Кстати сказать, в мой самый первый вечер, прямо с самолета я прилетел в Нью-Йорк, Бродский привез меня с моей семьей в маленький, такой грязноватенький китайский ресторанчик в Чайна-тауне, сказал: вот сейчас это попробуйте, китайскую еду, и поймете, зачем вы сюда приехали.

Александр Генис: Я, кстати, помню, как Бродский водил нас в ресторан "Силура палас" в Чайна-тауне, где, говорил, лучшие пельмени.

Лев Лосев: Тут я как раз тоже подбирался к этому "Силура палас", это гигантский такой, вокзального типа зал, по которому снуют официанты с тележками, на которых наставлены маленькие блюдечки с десятками, если не сотнями видов различных китайских пельменей: пельмени с мясом таким, пельмени с мясом сяким, пельмени с креветками, пельмени с осьминогами, пельмени с каракатицами, пельмени с морскими огурцами, пельмени с чем-то, с чем лучше, может быть, и не знать. И Бродский, быстро доедая пельмени с очередной тарелочки, уже таким своим ястребиным взглядом высматривал очередную приближающуюся тележку и очень ловким, таким хищным движением схватывал тарелочки с новой тележки, и под конец нашей трапезы там вырастала такая пирамидка из 12-14-15 маленьких тарелочек из-под пельменей. По-моему, каждая тарелочка стоила одинаково, не помню, 2 или 3 доллара, и таким образом, по числу пустых тарелочек мы и расплачивались. С китайским же, кстати сказать, рестораном, раз разговор зашел об этом, связано одно из самых моих гастрономически эйфорических воспоминаний о трапезах с Бродским. Как-то мы пошли в ресторан китайский не в Чайна-тауне, а где-то на 82-й, на какой-то из 80-х улиц, который в то время был очень популярен, такой подороже несколько китайский ресторан. Заказали мы там креветки с соусом чили, которые я вообще люблю, но там они были на удивление хороши. Съев по довольно основательной порции этих креветок, мы заказали еще по второй порции, а потом, молча переглянувшись, заказали по третьей порции.

Александр Генис: Это уже из Крылова что-то.

Лев Лосев: И когда привезли третью порцию креветок, зал зааплодировал.

Александр Генис: Лев Владимирович, а что касается все-таки стихов, как кулинарные мотивы отражены в поэзии Бродского?

Лев Лосев: Кулинарные мотивы... Я сейчас не могу припомнить стихов, где речь идет непосредственно о еде. То есть, безусловно, они есть, но сейчас нечто такое не припоминается. В связи с кулинарными мотивами в поэзии Бродского я вспоминаю свои комментарии к "Письмам римского друга". Последняя строка последнего письма – «там дрозд щебечет в шевелюре кипариса». Но поскольку Бродский всему циклу "Письма к римскому другу" дал подзаголовок из Марциала, я, как комментатор, считал своей обязанностью все-таки по возможности проверить: есть ли там действительно какие-то переклички с Марциалом или нет? На самом деле их очень мало. И вот этот заголовок из Марциала чисто условный. Как раз последняя строка, упоминание дрозда, как-то связана с Марциалом. Дело в том, что Марциал довольно часто вспоминает дроздов в своих стихах и исключительно в кулинарном смысле: просит прислать ему парочку жирных дроздов или вспоминает о каких-то особенно вкусных дроздах, которых он где-то там покушал.

Александр Генис: То есть Бродский принимал это, как вкусную поэзию?

Лев Лосев: Я думаю, что Бродский, если бы припомнил дроздов Марциала, может быть, сделал бы подзаголовок не из Марциала, а из Проперция.

Александр Генис: Мне вспоминаются кулинарные мотивы в "Мраморе". Как вы помните, герой "Мрамора" заказывает постоянно необычайные кушанья, которые ни разу не повторялись. Интересно, откуда Бродский взял это?

Лев Лосев: Я думаю, что он просто нафантазировал, также как и в другой пьесе "Демократия", где тоже пирующие члены политбюро маленькой неназванной республики предаются разным кулинарным изыскам. Это такая игра. Я помню, что смолоду мы любили выдумывать разные фантастические меню. Кстати, отличался в этом особенно не Бродский, а мой покойный друг, замечательный поэт, рано скончавшийся, Сергей Куле. Однажды он мне подарил такую книжечку рукописную, поваренную книгу. Там были такие блюда, как "глаза бычачьи, поутру проснувшиеся".

Александр Генис: Это совершенно дивная книжечка, надо ее найти и напечатать, потому что до сих пор за всю историю поэзии существует только одна кулинарная книжка, а именно кулинарная книга Маринетти. Так что книга Куле могла бы быть вполне новинкой для мировой поэзии.

Лев Лосев: Правда, есть еще сочиняющий стихи кулинар - о Сирано де Бержераке - Ростан: «секрет приготовления миндального печенья». Кстати, если я не ошибаюсь, это персонаж, имевший прототипом какого-то реального француза, которые писал стихотворные рецепты.


Сергей Кузнецов 2 октября




Источник: http://www.svoboda.org/ll/cult/0505/ll.051305-9.asp


“Элементарная книга”
В новой биографии Иосифа Бродского — “честно проверенные сведения и никаких выкрутасов”
Антон Желнов
Для Ведомостей
05.09.2006, №165 (1692)

На открывающейся завтра Московской международной книжной ярмарке будет представлена книга об Иосифе Бродском, написанная его многолетним другом, живущим в США поэтом Львом Лосевым. “Ведомости” расспросили автора, чем его работа, вышедшая в серии “Жизнь замечательных людей”, отличается от традиционных биографий.
--------------------------------------------------------------------------------
Лев Лосев (1937) — поэт, литературовед, эссеист. Профессор славистики Дартмутского колледжа (штат Нью-Хемпшир, США). Переводил на русский язык стихи Константиноса Кавафиса, статьи Шеймаса Хини, Октавио Паса, Чеслава Милоша, эссеистику и письма Иосифа Бродского. Составитель нескольких книг о Бродском: “Поэтика И. А. Бродского” (Нью-Йорк, “Эрмитаж”, 1986) и “Труды и дни” совместно с Петром Вайлем (Москва, изд-во “Независимая газета”, 1998). Автор нескольких книг стихов, среди которых “Новые сведения о Карле и Кларе”, “Послесловие”, “Как я сказал”.
--------------------------------------------------------------------------------

— Лев Владимирович, в вашей книге “Иосиф Бродский” сделан акцент на эстетике, а не на подробностях частной жизни. Можно ли все-таки называть ее биографией?
— Я не хотел и не мог написать биографию Бродского. Причин к тому было несколько. Во-первых, Бродский был моим близким другом, я знал, как он не любил втoржений в свою личную жизнь, и обижать его, даже после смерти, я бы ни за что не стал. Во-вторых, у меня вообще нет ни склонности к работе в этом жанре, ни профессионального умения. Я работал над комментариями к стихам Бродского. Кроме того, мне нужно было написать предисловие к комментированному изданию, и вот это предисловие незаметно разрослось в книгу. В основном я ее написал за три месяца летом прошлого года. Когда я увидел, что начинаю выходить за рамки вступительного очерка, мне надо было определиться с жанром. Я не хотел, чтобы получилось слишком длинное предисловие или неполноценное жизнеописание. Я понял, что то, что я хочу сделать, — это литературная биография.
Литературная биография (biographia literaria) — это жанр, изобретенный Колриджем, который был не только великим романтическим поэтом, но еще и невероятно эрудированным, умным и необычно мыслящим писателем, как бы Пастернаком и Шкловским одновременно. Литературная биография, строго говоря, — не история человека, а история его творчества. Конечно, одно от другого неотделимо, но и полного совпадения нет. В книге я рассказываю о детстве Бродского, о его семье, о книгах, которые он читал, о том, где и как он зарабатывал на жизнь, и т. п., но лишь в той мере, в какой эти обстоятельства формировали мир его поэзии.
Я старался воздерживаться от спекуляций психоаналитического или тем паче мифопоэтического толка. Я только позволил себе вынести в заглавие то, что считаю центральной мифологемой творчества Бродского, — напечатал на титульном листе “Щит Персея”. К сожалению, традиция серии “Жизнь замечательных людей” требует, чтобы на обложке стояло просто имя героя книги, и с моим красивым названием пришлось распроститься.
— В книге вы отвечаете всем критикам Бродского, не принимавшим его кто по эстетическим причинам (Солженицын), кто по причинам человеческим (Лимонов). Это тоже специфика жанра?
— Вопрос о восприятии творчества поэта современниками, естественно, является частью его литературной биографии. Я к нему обращаюсь на протяжении всей книги, пишу, например, во второй главе о том, что поначалу Бродского отторгал не только официоз, но и интеллигентная ленинградская публика старшего поколения, поскольку его первые опыты были за пределами той акмеистической традиции, которая культивировалась в Ленинграде. Неприятие Бродского Солженицыным — это вопрос вкуса (не в бытовом, а в эстетико-культурном смысле). Солженицын принадлежит к другому поколению, его поэтический вкус воспитан в рамках другой эстетики, и перепрыгнуть через это очень трудно. Меня удивляет нe то, что Солженицыну не нравится большинство из написанного Бродским, а то, что ему не так уж мало нравится. Я помню, как однажды в 1977 г. в Энн-Арборе я зашел к Бродскому и он сказал: “Смотри, мне Солженицын письмо прислал”. Это письмо сейчас хранится в архиве Бродского в библиотеке Йeльского университета. Написано оно в ответ на письмо Бродского, передавшего Солженицыну приглашение регентов Мичиганского университета в Энн-Арборе приехать получить почетную степень. Солженицын, ссылаясь на занятость, это приглашение отклоняет, но пользуется случаем сказать Бродскому, что он уже давно читает с большим интересом все, что Бродский публикует в русской эмигрантской прессе (а это практически все, написанное зрелым Бродским на тот момент). Он пишет о большом таланте Бродского, но в конце выражает опасение, что в творчестве Бродского есть тенденции к умножению хаоса в мире. Мне кажется особенно интересной эта последняя фраза, поскольку она почти дословно повторяет то, что сорока годами раньше написал Пастернаку Горький. Повторилась культурная ситуация — новая поэтика художнику предыдущего поколения кажется поэтикой хаоса.
— А Лимонов?
— О нападках Лимонова на Бродского я пишу в другом контексте — в связи с враждебностью части эмиграции к Бродскому. Бродский немало сделал для того, чтобы помочь Лимонову начать литературную карьеру на Западе. Я это знаю, так сказать, на собственном опыте, потому что в 1976-1978 гг. работал в издательстве “Ардис”, которое именно по настоятельной рекомендации Бродского выпустило большой сборник стихов Лимонова “Русское”. Я его набирал. Стихи, надо сказать, талантливые. Я и сейчас считаю, что Лимонов был сильнее как поэт, чем как прозаик. Лимонов вскоре ответил на эту поддержку довольно пасквильным фельетоном “Поэт-бухгалтер”. Правда, двадцать лет спустя его отношение к Бродскому, уже покойному, переменилось. В своей “Книге мертвых” он грустит, что уже не может поделиться с Бродским своими успехами на литературном и политическом поприщах. Это мне напомнило одного забулдыгу, которого можно было встретить в ленинградских пивных в мои студенческие годы. Если ему подносили, он вступал в разговор, обычно начиная задумчиво: “Н-да, с тех пор как Владимир Ильич умер, мне и поговорить не с кем…”
— Вы обобщили темы и статьи, которые раньше были раздроблены на отдельные сборники. Не стала ли книга похожа на хрестоматию?
— Знаете, как я осознаю свою книгу? Как элементарную. Еще лучше было бы охарактеризoвать ее английским словом generic, которое, к сожалению, не имеет прямого перевода на русский. Вот как оно употребляется. В табачной лавке вы можете выбрать сигареты Marlboro, Kent, Camel в пачках с узнаваемым красивым дизайном, а есть где-то на нижней полке белые пачки, на котоpых простым черным шрифтом напечатано “Сигареты”. Это generic сигареты. Они значительно дешевле, но хорошего качества, без изысков. Вот и у меня, я надеюсь, такая generic книга о Бродском. Никаких выкрутасов, лишь честно проверенные сведения и ограниченный, но существенный комментарий.
Бродсковедение действительно приобретает индустриальный размах, за всем в этой области уследить просто невозможно, да меня лично большинство из того, что пишется, и не интересует. Не потому что оно все дурно, а просто меня не слишком интересуют прочтения Бродского под углом тех или иных модных или не очень модных литературоведческих или философских теорий. Меня интересуют лишь честные комментарии к текстам, какие можно найти, например, в статьях и книгах Валентины Полухиной или Андрея Ранчина.
— Известно, что и сам Бродский не желал, чтобы из его стихов извлекали философские или какие бы то ни было концепции. Он противился любым идеологиям и схемам?
— Идеология — это набор убеждений. Бродский любил повторять слова Акутагавы: “У меня нет убеждений, у меня есть только нервы”. Это очень серьезное заявление. Поль Рикер назвал идеологию “тюрьмой разума”. К сожалению, человеческое сознание так устроено, что оно стремится в комфорт устойчивых убеждений. Нужна особая дисциплина свободомыслия, чтобы запрещать себе формировать убеждения. Из всех, кого я знал, Бродский был самый свободомыслящий. Я полагаю при этом, что ему было безразлично, какие концепции кто-то выстраивает на основе его стихов.
— В книге вы пишете о том, что Бродский был политизированным человеком и, в частности, болезненно отнесся к отсоединению от России Украины (этому посвящено не входящее в собрание сочинений стихотворение “На независимость Украины”). Как это соотносится с тем, что Бродский, в общем, понимал необходимость развала империи?
— Бродский, хотя кому-то это может показаться странным, вообще был человеком в полном смысле этого слова жизнерадостным. Его интересовало абсолютно все, связанное с реальностью. Политика, в особенности все происходящее на родине, его остро интересовала. Он радовался провалу путча ГКЧП, возвращению Петербургу его подлинного имени. Горбачев вначале показался ему пустословом, но потом ему стало казаться, что этот человек, сам того не ведая, ведом Клио, музой истории. Он написал лихой гимн Ельцину — “Подражание Горацию”: “Лети по воле волн, кораблик…” Сильно огорчился, когда начались карательные экспедиции в Чечню.
Почему он решил не печатать стихотворение “На независимость Украины”, понятно — не хотел, чтобы его злорадно цитировали те, кто злорадно цитирует его нынче в Интернете. К российскому имперскому прошлому отношение у него было, безусловно, отрицательное. Но Украину он не только считал единым, как теперь принято говорить, “культурным пространством” с Великороссией, но он еще и сильно чувствовал ее как свою историческую родину. Последнее выражение мне не хочется брать в кавычки, потому что для Бродского это была очень интимно прочувствованная идея. Ощущение себя “Иосифом из Брод”.

Источник: http://www.vedomosti.ru/newspaper/article.shtml?2006/09/05/112069





В начало

    Ранее          

Далее



Карта сайта: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.

Почта