Страницы сайта поэта Иосифа Бродского (1940-1996)

Указатель содержания сайта 'Музей Иосифа Бродского в Интернете' ] О музее Иосифа Бродского в Санкт-Петербурге, см. также 288 ] Биография: 1940-1965 (25 лет) ] Биография: 1966-1972 (6 лет) ] Биография: 1972-1987 (15 лет) ] Биография: 1988-1996 (8 лет) ] Стихотворения, поэмы, эссе Бродского в Интернете ] Цикл "Рождественские стихи" ] Фотографии  ] Голос поэта: Иосиф Бродский читает свои стихи ] Молодой Бродский ] Самообразование ] Несчастная любовь Иосифа Бродского к Марине Басмановой ] Суд над Иосифом Бродским. Запись Фриды Вигдоровой. ] Я.Гордин. Дело Бродского ] Дружба с Ахматовой, см. также 198, 102, 239 ] Похороны Ахматовой, см. также 141 ] Январский некролог 1996 г. ] Иосиф Бродский и российские читатели ] Брак Бродского с Марией Соццани ] Иосиф Бродский и Владимир Высоцкий, см. также 52а ] Иосиф Бродский и У.Х.Оден ] Венеция Бродского, см. также 354, 356  ] Флоренция Бродского, музей Данте во Флоренции, см. также 328, 344, 351 ] Лукка, дача под Луккой ] Каппадокия ] Бродский в Польше ] Бродский о творчестве и судьбе Мандельштама ] Анализ Бродским стихотворения Цветаевой "Новогоднее" ] Иосиф Бродский. С ЛЮБОВЬЮ К НЕОДУШЕВЛЕННОМУ: Четыре стихотворения Томаса Гарди ] Иосиф Бродский. Памяти Стивена Спендера ] Иосиф Бродский. Скорбь и разум (Роберту Фросту посвящается) ] Бродский о тех, кто на него влиял  ] Текст диалогов и стихотворений из фильма "Прогулки с Бродским"  ] Соломон Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. Глава 2. Марина Цветаева: весна 1980-осень 1990 ] Похороны Бродского в Нью-Йорке ] Могила Бродского на кладбище Сан-Микеле, Венеция, см. также 319, 321, 322, 349, вид на могилу Бродского из космоса 451 ] Нобелевские материалы ] Книги Иосифа Бродского, о его творчестве и о нем ] Статьи о творчестве Бродского ] Другие сайты, связаннные с именем И.А.Бродского ] Обратная связь ]


Коллекция фотографий Иосифа Бродского

1 ]  ] 2 ]  ] 3 ] 4 ] 5 ] 6 ] 7 ] 8 ] 9 ] 10 ] 11 ] 12 ] 13 ] 14 ] 15 ] 15a ] 15b ] 16 ] 17 ] 18 ] 19 ] 19а ] 19б ] 19в ] 20 ] 21 ] 22 ] 22a ] 23 ] 24 ] 25 ] 25а ] 25б ] 26 ] 26a ] 27 ] 28 ] 29 ] 30 ] 31 ] 32 ] 33 ] 34 ] 35 ] 36 ] 37 ] 37а ] 38 ] 39 ] 40 ] 41 ] 42 ] 43 ] 44 ] 45 ] 46 ] 47 ] 48 ] 49 ] 50 ] 51 ] 52 ] 52а ] 53 ] 54 ] 55 ] 56 ] 57 ] 58 ] 59 ] 60 ] 61 ] 62 ] 63 ] 64 ] 65 ] 66 ] 67 ] 68 ] 69 ] 70 ] 71 ] 72 ] 73 ] 74 ] 75 ] 76 ] 77 ] 78 ] 79 ] 80 ] 81 ] 82 ] 83 ] 84 ] 85 ] 86 ] 87 ] 88 ] 89 ] 90 ] 91 ] 92 ] 93 ] 94 ] 95 ] 96 ] 97 ] 98 ] 99 ] 100 ] 101 ] 102 ] 103 ] 104 ] 105 ] 106 ] 107 ] 108 ] 109 ] 110 ] 111 ] 112 ] 113 ] 114 ] 115 ] 116 ] 117 ] 118 ] 119 ] 120 ] 121 ] 122 ] 123 ] 124 ] 125 ] 126 ] 127 ] 128 ] 129 ] 130 ] 131 ] 132 ] 133 ] 134 ] 135 ] 136 ] 137 ] 138 ] 139 ] 140 ] 141 ] 142 ] 143 ] 144 ] 145 ] 146 ] 147 ] 148 ] 149 ] 150 ] 151 ] 152 ] 153 ] 154 ] 155 ] 156 ] 157 ] 158 ] 159 ] 160 ] 161 ] 162 ] 163 ] 164 ] 165 ] 166 ] 167 ] 168 ] 169 ] 170 ] 171 ] 172 ] 173 ] 174 ] 175 ] 176 ] 177 ] 178 ] 179 ] 180 ] 181 ] 182 ] 183 ] 184 ] 185 ] 186 ] 187 ] 188 ] 189 ] 190 ] 191 ] 192 ] 193 ] 194 ] 195 ] 196 ] 197 ] 198 ] 199 ] 200 ] 201 ] 202 ] 203 ] 204 ] 205 ] 206 ] 207 ] 208 ] 209 ] 210 ] 211 ] 212 ] 213 ] 214 ] 215 ] 216 ] 217 ] 218 ] 219 ] 220 ] 221 ] 222 ] 223 ] 224 ] 225 ] 226 ] 227 ] 228 ] 229 ] 230 ] 231 ] 232 ] 233 ] 234 ] 235 ] 236 ] 237 ] 238 ] 239 ] 240 ] 241 ] 242 ] 243 ] 244 ] 245 ] 246 ] 247 ] 248 ] 249 ] 250 ] 251 ] 252 ] 253 ] 254 ] 255 ] 256 ] 257 ] 258 ] 259 ] 260 ] 261 ] 262 ] 263 ] 264 ] 265 ] 266 ] 267 ] 268 ] 269 ] 270 ] 271 ] 272 ] 273 ] 274 ] 275 ] 276 ] 277 ] 278 ] 279 ] 280 ] 281 ] 282 ] 283 ] 284 ] 285 ] 286 ] 287 ] 288 ] 289 ] 290 ] 291 ] 292 ] 293 ] 294 ] 295 ] 296 ] 297 ] 298 ] 299 ] 300 ] 301 ] 302 ] 303 ] 304 ] 305 ] 306 ] 307 ] 308 ] 309 ] 310 ] 311 ] 312 ] 313 ] 314 ] 315 ] 316 ] 317 ] 318 ] 319 ] 320 ] 321 ] 322 ] 323 ] 324 ] 325 ] 326 ] 327 ] 328 ] 329 ] 330 ] 331 ] 332 ] 333 ] 334 ] 335 ] 336 ] 337 ] 338 ] 339 ] 340 ] 341 ] 342 ] 343 ] 344 ] 345 ] 346 ] 347 ] 348 ] 349 ] 350 ] 351 ] 352 ] 353 ] 354 ] 355 ] 356 ] 357 ] 358 ] 359 ] 360 ] 361 ] 362 ] 363 ] 364 ] 365 ] 366 ] 367 ] 368 ] 369 ] 370 ] 371 ] 372 ] 373 ] 374 ] 375 ] 376 ] 377 ] 378 ] 379 ] 380 ] 381 ] 382 ] 383 ] 384 ] 385 ] 386 ] 387 ] 388 ] 389 ] 390 ] 391 ] 392 ] 393 ] 394 ] 395 ] 396 ] 397 ] 398 ] 399 ] 400 ] 401 ] 402 ] 403 ] 404 ] 405 ] 406 ] 407 ] 408 ] 409 ] 410 ] 411 ] 412 ] 413 ] 414 ] 415 ] 416 ] 417 ] 418 ] 419 ] 420 ] 421 ] 422 ] 423 ] 424 ] 425 ] 426 ] 427 ] 428 ] 429 ] 430 ] 431 ] 432 ] 433 ] 434 ] 435 ] 436 ] 437 ] 438 ] 439 ] 440 ] 441 ] 442 ] 443 ] 444 ] 445 ] 446 ] 447 ] 448 ] 449 ] 450 ] 451 ] 452 ] 453 ] 454 ] 455 ] 456 ] 457 ] 458 ] 459 ] 460 ] 461 ] 462 ] 463 ] 464 ] 465 ] 466 ] 467 ] 468 ] 469 ] 470 ] 471 ] 472 ] 473 ] 474 ] 475 ] 476 ] 477 ] 478 ] 479 ] 480 ] 481 ] 482 ] 483 ] 484 ] 485 ] 486 ] 487 ] 488 ] 489 ] 490 ] 491 ] 492 ] 493 ] 494 ] 495 ] 496 ] 497 ] 498 ] 499 ] 500 ] 501 ] 502 ] 503 ] 504 ] 505 ] 506 ] 507 ] 508 ] 509 ] 510 ] 511 ] 512 ] 513 ] 514 ] 515 ] 516 ] 517 ] 518 ] 519 ] 520 ] 521 ] 522 ] 523 ] 524 ] 525 ] 526 ] 527 ] 528 ] 529 ] 530 ] 531 ] 532 ] 533 ] 534 ] 535 ] 536 ] 537 ] 538 ] 539 ] 540 ] 541 ] 542 ] 543 ] 544 ] 545 ] 546 ] 547 ] 548 ] 549 ] 550 ] 551 ] 552 ] 553 ] 554 ] 555 ] 556 ] 557 ] 558 ] 559 ] 560 ] 561 ] 562 ] 563 ] 564 ] 565 ] 566 ] 567 ] 568 ] 569 ] 570 ] 571 ] 572 ] 573 ] 574 ] 575 ] 576 ] 577 ] 578 ] 579 ] 580 ] 581 ] 582 ] 583 ] 584 ] 585 ] 586 ] 587 ] 588 ] 589 ] 590 ] 591 ] 592 ] 593 ] 594 ] 595 ] 596 ] 597 ] 598 ] 599 ] 600 ] 601 ] 602 ] 603 ] 604 ] 605 ] 606 ] 607 ] 608 ] 609 ] 610 ] 611 ] 612 ] 613 ] 614 ] 615 ] 616 ] 617 ] 618 ] 619 ] 620 ] 621 ] 622 ] 623 ] 624 ] 625 ] 626 ] 627 ] 628 ] 629 ] 630 ] 631 ] 632 ] Все указанные страницы работают на главном сайте

Семья Бродских переехала в Дом Мурузи на Литейном проспекте 24/27 в 1955 г.

Фото Михаил Лемхин. www.Lemkhin.com





Огромный доходный дом, разоривший семью князя Мурузи; балкон квартиры Бродских;
отгороженный шкафами "рабочий кабинет" поэта; другой вид дома.

Знаменитый Дом Мурузи, где в начале прошлого века жили поэты Мережковский, Гиппиус,
является памятником архитектуры конца XIX века и для Санкт-Петербурга необычен:
его фасады исполнены в притягивающем взгляды пешеходов затейливом "мавританском стиле".


Да, сходства нет меж нынешним и тем,
кто внес сюда шкафы и стол, и думал,
что больше не покинет этих стен;
но должен был уйти, ушел и умер.
Ничем уж их нельзя соединить:
чертой лица, характером, надломом.
Но между ними существует нить,
обычно именуемая домом...

I
I
I
Иосиф Бродский

Иосиф Бродский, русский поэт:


Меж Пестеля и Маяковской
стоит шестиэтажный дом.
Когда-то юный Мережковский
и Гиппиус прожили в нем

два года этого столетья.
Теперь на третьем этаже
живет герой, и время вертит
свой циферблат в его душе.

Когда в Москве в петлицу воткнут
и в площадей неловкий толк
на полстолетия изогнут
Лубянки каменный цветок,

а Петербург средины века,
адмиралтейскому кусту
послав привет, с Дзержинской съехал
почти к Литейному мосту,

и по Гороховой троллейбус
не привезет уже к судьбе.
Литейный, бежевая крепость,
подъезд четвертый КГБ. 

Из "Петербургского романа" (поэмы в трех частях), первая половина 1961, Ленинград

Источник: http://www.kasparov.ru/note.php?id=45BCABDE6CCCB

Для читателей этой страницы - три справки о Доме Мурузи:1. МУРУЗИ ДОМ (Литейный просп., 24/27), пам. архитектуры, 5-этажный доходный дом, сооружен в 1874-77 (арх. А.К.Серебряков при участии П.И.Шестова и Н.В.Султанова), принадлежал князю А.Д.Мурузи (1807-1880). Фасады оформлены в "мавританском" стиле. М. д. занимает квартал между Литейным просп., Пантелеймоновской (ныне Пестеля) ул. и Преображенской пл. В нач. 19 в. здесь находился дерев. дом одного из основателей Рос.-Амер. компании Н.П.Резанова (1764-1807).

2. МУРУЗИ ДОМ
(Печатается с сокращениями и в редакции Н.Я. по изданию А.Кобак, Л. Лурье, Дом Мурузи. – СПб.: Издательство «ПАПИРУС», 1996.)

   Но между ними существует нить,
   Обычно именуемая домом
.
   И. Бродский
_____________________________________________________________________________
Среди пестрого разнообразия сооружений петербургской эклектики здание на углу Литейного и Пантелеймоновской (ул. Пестеля) N 24/27, известное как «дом Мурузи», выделяется своими фасадами в мавританском стиле. Этот доходный дом, сохранивший имя владельца, - одна из самых странных построек Петербурга.
_________________________________________________________________________________
Около 1800 года владельцем участка с деревянным особняком, где позже поднялся «дом Мурузи», стал действительный камергер Николай Петрович Резанов [Ученый, почетный член Санкт-Петербургской Академии наук. Путешественник. Участвовал в организации первой русской кругосветной экспедиции на кораблях «Надежда» и «Нева»]. У наследников Резанова дом в 1820-х годах приобрел купец Александр Меншуткин. В 1842 году у купца родился шестой ребенок – сын Николай [Ученый, один из основателей Русского химического общества, профессор Университета и Политехнического института]. В 1848 году владельцем особняка стал сын Виктора Кочубея (друга императора Александра I и первого русского министра внутренних дел) – Василий Кочубей [Нумизмат. Статский советник, помощник попечителя петербургского учебного округа. Знаток древностей, собиратель древнегреческих монет, картин, фарфора и древнего серебра. Действительный член Русского Археологического общества]. После смерти в 1850 году Василия Викторовича домом почти четверть века владела его вдова – княгиня Елена Павловна, которая по мере сил поддерживала хозяйство и даже построила в саду беседку и кегельбан. Однако во второй половине XIX века деревянный особняк выглядел на Литейном проспекте явным анахронизмом, а тенистый сад казался разрывом в сплошной каменной застройке. Недаром Достоевский в «Идиоте» поместил на этом месте доходный дом генерала Епанчина.
_____________________________________________________________________________
Архитектура «умного выбора» - эклектика предполагала возможность прочтения здания или его фрагмента как некоего текста… «Готический кабинет – средневековая ученость», «столовая в русском стиле – русское хлебосольство», «мавританский будуар – восточная роскошь и нега».
____________________________________________________________________________
В 1874 году участок приобрел князь Александр Мурузи. [Принадлежал к греческому княжескому роду. Сын князя Д.К.Мурузи, способствовавшего присоединению Молдавии к России - сам Александр I повелел «обещать Мурузи большие чины, ленты и имения…». Обучался в Пажеском корпусе, служил в лейб-гвардии кирасирском полку. Выйдя в отставку, жил в своем имении в Бесарабии. В Петербурге стал известен как владелец экзотического доходного дома на Литейном проспекте].
После казни турками Дмитрия Мурузи его вдова, княгиня Ефросинья, с пятью детьми перебралась из Турции через Одессу в Кишинев. Русское правительство не замедлило выполнить данные им обещания. Вдова с племянниками получили земли в Бесарабии, дочерей приняли во фрейлины, старший сын Георгий был определен в Пажеский корпус.
Старый особняк был разобран, и на его месте заложен большой доходный дом, который сначала стал известен экстравагантным видом, а позже – и своими жильцами.
_____________________________________________________________________________________
Мавританская архитектура дома Мурузи отсылает нас к понятию «Восток», существовавшему в западной культурной традиции в двух основных ипостасях. Во-первых, Восток воспринимался как обиталище «естественного», не испорченного цивилизацией человека, мужественного, честного, часто дикого. Во-вторых, Восток традиционно представляли средоточием экзотической роскоши – именно этот взгляд определял «ориентальную» моду в Европе.
______________________________________________________________________________
Проект дома выполнил А. К. Серебряков. Дом Мурузи, для которого Серебряков в Испании скопировал религиозные изречения мавров, принес малоизвестному гражданскому инженеру громкую, но недолговечную славу и стал лучшей его постройкой. Строительные работы длились два сезона, богатая отделка княжеской квартиры на углу второго этажа по Литейному потребовала ещё года и завершилась в 1877 году. Из прессы: «Автор-композитор доказал наглядно, что стиль арабского западного зодчества может вполне соответствовать нашему климату… Нововведение стиля дома Мурузи в мире стройки богатых жилых домов в столице представляет явление отрадное»*.
Дом имел водяное отопление, водопровод, паровую прачечную, 28 ванных комнат. По описи на каждой из 5 парадных лестниц находились стенные часы, зеркала, ковры, столики, 5 стульев, а также ливреи для швейцаров. На улице, у дверей княжеской квартиры, висела мраморная доска с медными буквами фамилии хозяина.
Особенно хороша была отделка квартиры Мурузи из 26 комнат. Внутренняя лестница из белого каррарского мрамора вела на второй этаж, в зал, напоминающий дворики мавританских дворцов: своды покоились на 24 тонких мраморных колоннах, посередине бил фонтан. В восточном стиле была выдержана и курительная, на стенах которой имитировалась резьба по ганчу. Анфиладу парадных помещений, отделанных под рококо, украшала лепка и позолота, расписные плафоны и десюдепорты, мраморные и дубовые камины.
После кончины в 1880 году Александра Мурузи, когда финансовые дела семьи до того ухудшились, что дом должен был вот-вот пойти с молотка, Александр III счел необходимым еще раз выполнить обещание своего двоюродного деда Александра I «дать свидетельства высокого благоволения как самому Мурузи, так и его семье». Утвердив доклад министра финансов о ссуде в четверть миллиона рублей княгине Мурузи, Александр III отметил, впрочем: «Выдача таких ссуд из казначейства неправильна … высочайшее соизволение последовало в виде исключения и не в пример другим, единственно потому, что отец мужа княгини Мурузи воспринял мученическую кончину за интересы России»**.
_____________________________________________________________________________________
1870-е годы – Петербург князя Мышкина, Епанчиных, Версиловых. “Чернеет жесткий и прямой Литейный, ещё не опозоренный модерном” (Анна Ахматова). Литейный выходит к Неве и становится главной улицей самого модного района Петербурга конца XIX века. Обнаруженные в архиве списки жильцов дома Мурузи на 1879 и 1890 годы позволяют представить жизнь этого богатого доходного дома, в котором было 57 квартир и 7 магазинов.
_________________________________________________________________________________
Дубовые резные двери на углу Литейного и Пантелеймоновской вели в знаменитый на весь город магазин пряников Николая Абрамова. Его каталог читается с такой же ностальгией, как описание меблировки великокняжеского дворца.
Рядом находилась парикмахерская модного «куафера» Жана-Батиста Герена, французского подданного. Здесь совсем юный Добужинский до слез тронул отца, попросив ему выбрить такую же, как у папы, плешку.
Просторные «лицевые» квартиры второго-третьего этажей занимали особы первых четырех классов, как говорили в тогдашней России: сенаторы, статс-секретари, профессора, генералы, видные адвокаты. Среди них: экономист В.П.Безобразов, сенатор и академик; философ Е. В.Де-Роберти; генерал-майор А.А.Пушкин, старший сын Александра Сергеевича; известный адвокат Д.Ф.Хартулари, брат домовладелицы; А.А.Кадьян, хирург и общественный деятель; доктор К.Ф.Славянский, профессор Военно-морской академии.
Дворовые флигели и верхние этажи – жилье поскромнее. Под крышей – студенческие номера г-жи Семеновой.
Но слава дома Мурузи более всего связана с изящной словесностью. В 1879 году на четвертом этаже дворового флигеля, в небольшой трехкомнатной квартире жил Н. С. Лесков. В начале 1900-х годов у известного публициста Н.Ф.Анненского (брата поэта) происходили шумные собрания литераторов, близких к народническому «Русскому богатству». А.И.Куприн был частым гостем делавшего блистательную карьеру чиновника Н.А.Любимова, своего свойственника. Видимо, здесь произошла в действительности история, положенная в основу рассказа «Гранатовый браслет».
Почти четверть века в доме Мурузи прожила знаменитая литературная чета – Д.С.Мережсковский и З.Н.Гиппиус. С 1889 года они снимали четырехкомнатную квартиру на пятом этаже, окнами на Преображенский собор, позже перебрались в более просторную и дорогую – на второй этаж по той же лестнице. Едва ли найдется сколько-нибудь известный литератор, который не бывал бы у Мережковских. У коллег – бесконечные сплетни, у петербургской прессы – скандальный интерес вызывали жильцы этой квартиры: «декадентская мадонна» Зинаида Гиппиус, ее сестра художница Татьяна Николаевна, поверенная юношеских увлечений молодых петербургских поэтов, сам Мережковский, проповедник религии «третьего завета», философ, писатель, но прежде всего культуртрегер, и, наконец, поселившийся здесь позже художественный критик Д.Н.Философов. Соседом Мережковских по лестнице был Владимир Пяст, поэт, шахматист, мемуарист, который вырос среди книг в буквальном смысле – его мать содержала известную в городе частную библиотеку, где каждый мог абонироваться за небольшую плату.
1917 год. Пожар окружного суда на Литейном. Жильцы стали покидать все менее пригодный для комфортабельного проживания Петербург. В пустую квартиру князя Мурузи въехал районный комитет партии эсеров. В начале 1918 года комитет был закрыт представителями новой власти, и квартира превратилась в одну из многочисленных воровских «малин». Весной 1919 года в покинутую квартиру случайно забрели К.И.Чуковский и А.Н.Тихонов. Сняв башмаки, Чуковский закрыл бежавшую из кранов воду и предложил разместить здесь студию при издательстве «Всемирная литература». В июле 1919 года начались занятия. В студии читал стихи Блок, часто бывал возглавлявший издательство Горький. Преподавали Гумилев, Чуковский, Замятин, Шкловский, Лозинский, среди студийцев были Зощенко, Слонимский, Берберова, сестры Наппельбаум, Адамович, Полонская, Оцуп, Стенич – всего более 200 человек. К зиме поредевшие курсы переехали в «Дом искусств» на Мойку****.
В 1921 году, незадолго до гибели, Гумилев организовал в квартире Мурузи литературные вечера, носившие название «Дом поэтов».
_____________________________________________________________________________________
Голод 1918-21 годов, перенос столицы в Москву, высылка 20-х и репрессии 30-х, вызванное коллективизацией массовое переселение крестьян в город и, наконец, блокада – эти события сильнейшим образом изменили характер населения города на Неве. «Город форменных вицмундиров, уютных василеостровских немцев, шикарных иностранцев», по словам философа Г.П.Федотова, исчез без остатка. Квартиры бывших доходных домов занял жилец нового типа, как правило, бывший крестьянин. Героев Ремизова сменили герои Зощенко.
___________________________________________________________________________________
Сильнее всего это повлияло на бывшие «роскошные» дома, подобные дому Мурузи. Господские апартаменты превратились в огромные коммунальные квартиры. Некогда функциональные элементы отделки, потеряв смысл, постепенно исчезали – обивка стен, камины, зонтики над парадными. Зато появлялись новые – фанерные перегородки, общие кухни, заселенные людьми швейцарские и ванные.

"Места имеют свою странную судьбу"
Жюль Мишле, историк

Но литературная судьба дома Мурузи не закончилась в 1921 году.
Здесь провел детство писатель Даниил Гранин.
Здесь в конце 1940-х годов во втором подъезде (по улице Пестеля), на втором этаже получил комнату фотожурналист А.И.Бродский с женой и сыном (Запись в домовой книге свидетельствует, что семья вселилась в Дом Мурузи 10 октября 1955 г. - Прим. В.П.Полухиной от 14.05.2007). Иосиф Бродский прожил в ней до эмиграции в 1972 году.

«Моя половина сообщалась с комнатой родителей посредством двух больших, доходящих почти до потолка арок, которые я постоянно пытался заполнить различными сочетаниями книжных полок и чемоданов для того, чтобы отделиться от родителей.
…Эти десять квадратных метров были моими, и это были самые лучшие десять квадратных метров, которые я когда-либо знал. Если у пространства есть разум и оно выносит суждения, существует шанс, что некоторые из этих квадратных метров тоже могут вспомнить меня с любовью. Особенно теперь, под чужой ногой…»*****

_______________________________________________________________________________
* Всемирная иллюстрация. 1877. Т. 17, N 433. С. 319.
** ЦГИА, ф. 583, оп. 4, д. 298, л. 43.
*** О салоне Мережковских см. мемуары З.Г.Гиппиус, П.П.Перцова, В.Пяста, А.Белого, Г.И.Чулкова.
**** Зайдман А.Д. Литературные студии «Всемирной литературы» и «Дома искусств» (1919-1921). Русская литература. 1973. N 1. C. 141-147.
***** Иосиф Бродский, «Полторы комнаты»

Николай Якимов

3. Квартиру Иосифа Бродского в доме Мурузи начали расселять
   

Одна из комнат большой коммунальной квартиры в доме Мурузи, где жил Иосиф Бродский, уже выкуплена. Об этом сообщил в среду на пресс-конференции председатель Фонда создания музея Иосифа Бродского Михаил Мильчик. По его словам, нужно расселить трех квартиросъемщиков. «Это сложный и дорогостоящий процесс, — сказал Мильчик, — однако в этом году процесс расселения должен закончиться».

Приобретенная для музея комната принадлежала родителям поэта. Музей станет центром по изучению творчества Бродского, хранилищем связанных с его именем материалов, многие из которых находятся в частных собраниях; изданий его сочинений на русском и иностранных языках; статей и книг о писателе; документальных фильмов и телепередач; музыкальных и изобразительных произведений; видеозаписей интервью и встреч; мультимедийных альбомов и информационных программ.






  Бродский в Музее Ахматовой

В середине апреля в Петербурге в Музее Анны Ахматовой (Фонтанный дом) открылась выставка `Иосиф Бродский: Урания. Ленинград - Венеция - Нью-Йорк`

Выставку организовали Фонд наследственного имущества Иосифа Бродского, Генконсульство США, Российская Национальная библиотека, Петербургский региональный общественный фонд создания литературного музея Иосифа Бродского, группа `АльфаСтрахование`. Генспонсорами выставки выступили ОАО `Альфа-Банк` и компания Hi-Fi Audio.

На выставке в северной столице представлены несколько предметов мебели, плакаты и фотографии из дома поэта в Саут Хэдли (Массачусетс), переданные его вдовой Марией Бродской. Например, она много фотографировала мужа 11 лет назад в Венеции. Также литературный представитель Фонда наследственного имущества Энн Шеллберг помогла переслать в Петербург больше 400 книг самого Бродского, его учеников и друзей.

Директор журнала `Звезда` Яков Гордин назвал памятную выставку овеществленной биографией поэта, а совсем не копанием в `грязном белье`. Ведь личную жизнь поэта все равно нельзя отсечь от творчества. Кстати, издательство журнала выпустило каталог выставки.

Открытие экспозиции совпало с подведением итогов второго тура открытого конкурса на создание проекта памятника Бродскому на Васильевском острове. Во второй тур вышло 22 проекта, создатели которых были уже обязаны представить макеты памятника.

Летом состоится публичная выставка проектов, только шесть из которых доберутся до третьего тура. Завершится конкурс в сентябре.

Начальник отдела по связям с общественными организациями и рекламе филиала `Санкт-Петербургский` ОАО `Альфа-Банк` Лариса Конашенок подтвердила, что сегодня банком в доме Мурузи выкуплено полторы комнаты, где жили родители поэта. Остается выкупить еще три соседние комнаты и расселить четырех жильцов.

Примерная оценочная стоимость всей жилплощади будущего музея Бродского - $250 тыс. Эти средства банк предоставит. Однако нельзя забывать, что в данную смету не входит проведение необходимого ремонта с заменой сантехники и устранением протечек по всему стояку.

Зато руководство Комитета по культуре администрации города обещает взять на себя создание в доме Мурузи необходимого музейного фондохранилища. Под него понадобится помещение, которое планируется разместить над музеем или этажом ниже.




Источник: http://www.ev.spb.ru/art.php3?newsid=14436


Завершен конкурс на создание проекта памятника Иосифу Бродскому в Санкт-Петербурге

Завершен конкурс на создание проекта памятника Иосифу Бродскому в Санкт-Петербурге. В музее Ахматовой, где проходила выставка конкурсных проектов памятника Иосифу Бродскому, состоялось заключительное заседание жюри Конкурса. Как сообщили АБН (www.abnews.ru) в пресс-службе одного из организаторов конкурса ? петербургского филиала Альфа-Банка, после трехчасового обсуждения и голосования, жюри присудило первую премию в размере 15 тыс. долл. проекту Владимира Цивина и Феликса Романовского. Жюри предложило коллективу авторов продолжить работу над проектом в направлении распространения избранного художественного приема на территории исторического центра Санкт-Петербурга, используя идею, связанную с размещением текстов Бродского на улицах города. Вторая премия - 5 тыс. долл. присуждены Владимиру Соскиеву и Владимиру Бухаеву, третья премия - 3 тыс. долл. - проекту Ирины Ярошевич и Геннадия Пейчева. Поощрительные премии по 1 тыс. долл. получили проекты Георгия Франгуляна, Константина Симуна, Дмитрия Митлянского, Юрия Фирсова. Жюри предложило организаторам конкурса обратиться к муниципалитетам городов, связанных с жизнью и творчеством Бродского, с предложением о передаче Санкт-Петербургом в дар этим городам проектов памятника Бродскому, с возможностью реализации проектов за счет муниципалитета. Кроме того, предлагается издать конкурсные проекты для использования данных материалов искусствоведами, студентами художественных вузов, другими заинтересованными лицами. Напомним, что в марте 2002г. - Альфа-Банк и комитет по градостроительству и архитектуре администрации Санкт-Петербурга объявили о начале международного открытого конкурса на создание проекта памятника Бродскому. К участию в конкурсе приглашались российские и иностранные профессионально работающие художники, скульпторы, архитекторы, а также студенты и выпускники архитектурных и художественных высших учебных заведений. К 1 октября 2002г. подано 112 работ (многие содержали несколько разных вариантов проекта памятника).#Во 2 тур вышли 24 проекта, рекомендованные членами экспертного совета и получившие не менее 3 голосов членов жюри. В мае 2003г. состоялось подведение итогов 2 тура конкурса. В третий тур прошли 7 работ. 13 октября 2003г. состоялось заключительное заседание жюри конкурса, подведены итоги конкурса, названы победители и лауреаты.




Источник: http://www.invest-trade.estate.ru/fullnews/53856


МУЗЕЙ-КВАРТИРА И. А. БРОДСКОГО


Адрес: Литейный пр., 24/27
Станция метро: Чернышевская

     Дом, в котором жил знаменитый поэт и нобелевский лауреат И.А.Бродский, был связан с литературой задолго до того, как в нем поселилась семья Иосифа Александровича. Он был построен в конце 19 века греческим князем Мурузи, и вскоре в одном из его флигелей поселился писатель Н. С. Лесков, а другую квартиру занял брат поэта И.Ф.Анненского. Еще в одной квартире проживал чиновник Н.А.Любимов, друживший с писателем А.И.Куприным, который часто бывал у него в гостях. Жили здесь писатели З.Н.Гиппиус и Д.С.Мережковский, вокруг которых всегда собирались самые известные литераторы той эпохи. В литературном салоне Зинаиды Гиппиус всегда можно было встретить кого-нибудь из поэтов-символистов, в том числе Александра Блока и Андрея Белого.
     После революции "дело" Зинаиды Гиппиус продолжил еще один известный поэт Н.С.Гумилев. Он жил в том же доме, что и она, и открыл в своей квартире так называемый "Дом поэтов" - литературную студию, где поэты серебряного века собирались, чтобы почитать стихи, а иногда и разыграть любительский спектакль. Но после смерти Гумилева и уплотнительном заселении квартир дома Мурузи - все они превратились в "коммуналки" - литературная жизнь в этом месте временно прекратилась.
     В середине 20 века в 28-й квартире этого дома поселился Иосиф Бродский со своими родителями. Кроме них, там уже проживали три разные семьи. Бродским достались две смежные комнаты, одну из которых, совсем маленькую, занял Иосиф. Позже, в своих воспоминаниях, Бродский напишет, что жил с отцом и матерью "в полутора комнатах" и писал свои первые стихи "на десяти квадратных метрах, которые были лучшими квадратными метрами в его жизни".
     Из этой квартиры И.А.Бродский, обвиненный в тунеядстве, уехал в архангельскую ссылку. После того как он был досрочно освобожден, ему долго не удавалось прописаться обратно к родителям, но в конце концов, благодаря поддержке композитора Д.Д.Шостаковича, он смог вернуться на свои любимые "десять квадратных метров". Впрочем, ненадолго - через несколько лет поэт эмигрировал в Австрию, а затем переехал в США. Обратно в СССР его больше не пускали, хотя Бродский несколько раз пытался вернуться, чтобы навестить тяжело больных родителей. Но ему так и не удалось с ними увидеться: даже после смерти Александра и Марии Бродских Иосифу не разрешили приехать на их похороны.
     Идея создать музей А. И. Бродского в его бывшей квартире возникла после того, как писателю была присуждена Нобелевская премия по литературе. Но реализовать этот проект не удавалось до конца 20 века: квартира поэта по-прежнему оставалась коммунальной, в комнатах, которые он когда-то занимал, жили люди, а денег на предоставление им другого жилья у поклонников Бродского не было. Помощь пришла из-за рубежа - в первый год нового века в США появился Фонд основания музея Бродского в Санкт-Петербурге, которому удалось выкупить знаменитые "полторы комнаты" и открыть в них небольшой мемориальный музей.
     Несмотря на многочисленные смены жильцов, в комнате Бродского сохранились полки с собранными им книгами и несколько его рисунков. Остальные экспонаты были перевезены в музей из-за океана: Фонд основания музея Бродского собрал большой архив его статей, интервью и фотографий, а также звукозаписи его лекций и различные видеоматериалы, а вдова Иосифа Александровича предоставила музею кое-что из его мебели. Пока что музей существует только в "полутора комнатах" и работает нерегулярно, хотя Фонд и старается найти спонсоров, чтобы выкупить квартиру № 28 в доме Мурузи целиком. Кроме экспозиции, посвященной жизни и творчеству И.А.Бродского, в музее проходят временные выставки молодых художников Петербурга и презентации книг начинающих писателей.


Как добраться     

     Доехать до станции метро "Чернышевская", выйти на Кирочную улицу и, не переходя через нее, сесть на автобус № 46 или троллейбус № 15. Проехать до пересечения Кирочной улицы с Литейным проспектом и пройти по четной стороне Литейного в сторону увеличения нумерации домов до дома № 24.

Историческая справка

1940-1996 гг. - годы жизни И.А.Бродского.
1870-е гг. - строительство дома для греческого князя Мурузи.
1879 г. - в доме Мурузи поселяется Н.С.Лесков.
1889 г. - в доме Мурузи поселяются З.Н.Гиппиус и Д.С.Мережковский.
1921 г. - в доме на Литейном проспекте поселяется Н.С.Гумилев и открывает в своей квартире "Дом поэтов".
1955 г. - в доме Мурузи поселяется И.А.Бродский.
1964-1965 гг. - ссылка И.А.Бродского.
1972 г. - отъезд И.А.Бродского в эмиграцию.
2001 г. - создание Фонда основания музея-квартиры И.А.Бродского в США.
2003 г. - создание мемориального музея-квартиры И.А.Бродского в доме Мурузи.

Легенды и мифы

     До конца жизни И.А.Бродский думал, что его семья снимала часть той самой квартиры, в которой раньше жили Д.С.Мережковский и З.Н.Гиппиус. Уверенность в том, что он занимает комнаты, в которых жила семья знаменитых писателей, стала толчком для развития его собственного поэтического таланта - по воспоминаниям современников, Бродский говорил, что ему нигде не было так легко писать стихи, как в своем крошечном десятиметровом "кабинете". И лишь полвека спустя организаторы музея, изучавшие историю дома Мурузи, обнаружили, что Мережковский и Гиппиус жили на разных этажах здания, хотя и в одном его крыле: Бродский занимал комнаты второго этажа, а литературный салон Зинаиды Гиппиус находился на третьем.




Источник: http://www.spbin.ru/encyclopedia/museums-flats/brodsky.htm


Сергеева Ольга Викторовна

"И географии примесь к времени есть судьба"
(Петербург в творчесве Иосифа Бродского)



  
  “А что как разлетится весь этот туман и уйдет
  кверху, не уйдет кверху, не уйдет ли с ним вместе
  и весь этот гнилой скользкий город, подымется
  с туманом и исчезнет как дым, и останется
  одно только прежнее болото”.
  Ф.М.Достоевский
  
  И волны плещутся о темные борта,
  Слилась с действительностью легкая мечта,
  Шум города затих. Тоски распались узы.
  И чувствует душа прикосновенье Музы…
  Г.Иванов
  
  
  Порою сложно понять, что дает тебе место, где живешь, или жил, то пространство, что дороже любых других, образ которого храним в сердце – пространство, называемое Родиной. Нет, не та “полуабстрактная” Родина, которую никогда не видел, граница которой жирно выделена на карте красной линией (что значит эта линия для тех, кто не политик и не пограничник?). Но та, с которою соприкасаешься с детства, которую иногда больше ощущаешь, чем помнишь. Действительно, что именно потерял бы в себе каждый из нас, не будь этих бесконечных набережных, где “в пристань хлещет вода”, не будь этого пасмурного неба, дождливой погоды – кажется, что “город от воды ополоумел”? Не будь облупленных, обшарпанных, но в то же время таких красивых домов вдоль прямых, “правильных” улиц. Не будь противоречий, окружающих нас с детства, буквально “воплотившихся” в этом городе. Противоречий в его истории, дающих основания называть его “городом-призраком”, и даже “проклятым”. Противоречий в отношении к нему, выразившихся в литературе. Которые тем более важны, так как в формировании образа Петербурга строки, ему посвященные, так же реальны и значимы, как и сам стоящий на Неве город. Они придают ему “временной объем”: настоящее и прошлое, таким образом, здесь будто сливаются, соединяются, рождая тот таинственный, великолепный Петербург, который так знаком и дорог каждому из нас.
  Петербурга Пушкина, Гоголя, Блока, Достоевского… Иосифа Бродского – поэта, чья судьба тесно переплелась с городом, в чьем творчестве отразились как мысли, чувства, переживания, с ним связанные, так и сам Петербург во всей своей необъяснимой красе; человека, который любил этот город и считал его своей Родиной, и которого эта Родина изгнала.
  Петербург Бродского неоднозначен, многолик. Здесь соседствует несовместимое: величие и пошлость, свобода и душевное рабство, преходящее и вечное. Поэт разграничивает для себя Санкт-Петербург, Питер, Петроград, Ленинград. Они словно являются разными сторонами одного города, обладают различными сущностями, наполнены разным содержанием. Сам Бродский “предпочитает называть город Питером”. С названием Ленинград у него связывается постепенная потеря городом чего-то чрезвычайно ценного – его первоначального духа: “с увеличением пошлости его содержимого город становится Ленинградом все больше и больше” (“Меньше единицы”, 1976). Эта пошлость – в попытке оторвать город от его корней, разрушить его прежний и создать новый в духовном плане облик, подавить в человеке свободу и индивидуальность, исключить из жизни культуру, взрывая церкви и храмы “как малохудожественные”.
  
  …Мы сломали Греческую церковь,
   дабы построить на свободном месте
   концертный зал, –
  
  говорит Бродский в стихотворении “Остановка в пустыне”. Когда-то эта церковь была возведена греками. Они приходили сюда молиться, здесь они общались с Богом. За годы существования она скопила в себе их веру, их любовь. Но в 1938 году ее закрыли. А в 1964 – разрушили. Картина разрушения, описанная Бродским, как-то спокойно, мерно входит в течение жизни за стенами церкви, будто и нет смысла сопротивляться, и не только потому, что
  
  смешно не поддаваться, если ты
  стена, а пред тобою – разрушитель,
  
  но и потому, что гораздо смешнее не поддаваться, если твоя гибель не вызывает в людях никаких чувств, если им это безразлично, если мимо тебя идет
  
   толпа, способная не видеть и не слышать,
   творя лакуну там, где был алтарь…
  
  А разговор, о тебе заведенный, легко вскоре заглушается звуками разрушения… Церковь ломают экскаваторы, бульдозеры. “В неодушевленном мире не принято давать друг другу сдачи”. Но что происходит в “одушевленном” мире? В конце концов, “у каждого свой храм”. А если на улицах храмы начинают рушиться, и это – нормально, “к месту”, значит, “своего храма” уже нет? “Ничего нет страшней, чем развалины в сердце”… Ничего нет страшней, чем пустота в человеческой душе, так напоминающая “зияющую ночь” в “дырах”, “провалах” алтаря. Пустота, из-за которой нацию заменяют “массы”, “большинство”, в сражении с которыми человек заранее обречен на провал… Ведь можно
  
  войти в заброшенный храм осторожно,
   и сердце свое найти,
  
  но уже ничего нельзя найти в разломанном, оскверненном храме. Свет, который через него шел к людям, погас по воле самих людей. Что они от этого выиграли? “Сбор больший”…
  Сейчас экономика просто в центре.
   Объединяет нас вместо церкви,
  объясняет наши поступки…
  
  Сквозь все стихотворение проходит тема перехода от одухотворенного к бездушному, безобразному. “Сквозь дыры в алтаре” видны трамваи, “убегающие” дорогой, освещенной “вереницей тусклых фонарей”… Дорогой от храма. Обрывается нить, связывающая прошлое с будущим, прерывается “эстафета поколений”. Бульдозеры и самосвалы, “согнанные” для того, чтобы сломать возведенное человеческими руками, не могут “ощущать запах”. Именно поэтому в этой “архитектуре” “есть что-то безнадежное”. С гибелью каждой церкви, с появлением каждого нового “равнодушного человека”, в мире что-то меняется в сторону увеличения “пропорций безобразия”, из него что-то безвозвратно уходит. И становится непонятно, куда этот мир, далекий “от православия”, “от эллинизма”, от чего угодно, появившегося в прошлом, движется, какое будущее его ждет, каких оно хочет жертв.
  Бродский ощущает это чрезвычайно глубоко, так как он – Поэт, и каждая “трещина” в мире проходит через его сердце. Но он чувствует и другое: в его городе есть нечто, способное противостоять пошлости, цинизму, несущее в себе то ценное, что он может дать человеку, способному видеть в Петербурге не только “крупный населенный пункт, административный, торговый, промышленный и культурный центр”… “Дух Петра Первого все еще куда более ощутим здесь, чем душок позднейших эпох” (“Путеводитель по переименованному городу”).
  Петербург Бродского – это определенная цветовая гамма, образы, темы. Они прослеживаются в его творчестве, переходят из произведения в произведение.
  Важное для Бродского во внешнем облике города хорошо видно в “Шествии”, поэме о процессии, “уже который год” идущей по тротуарам Петрограда. Шествие движется и движется… Создается ощущение, что автор прощается с городом (репетирует разлуку?). Точка обзора постоянно меняется, перемещается в пространстве. Герой оказывается то “среди знакомых улиц”, то в “громадном проходном дворе”, то он выходит “на пустой проспект” и идет “вдоль витрин и вымокших газет, вдоль фонарей, оград, за поворот”. А потом взгляд сверху из окна, откуда хорошо видно,
  
  … как за церковным садом
   железо крыш на выцветших домах
   волнуется, готовясь к снегопадам…
  
  Поэма тем временем словно набирает ход: “вперед - вперед”, “быстрее проходи”. И вот уже “проходит за спиною толпою жизнь”, все острее чувствуется “провал меж временем, что движется бегом” и “собственным стихом”, так как те, кто входит в “сомнамбулический отряд”, “бредут, бредут хрипя, навеки погруженные в себя..”, а город словно смотрит на самого себя издали, с высоты, со стороны – с другого края судьбы, откуда можно “обернуться в ужасе назад” и услышать:
  
   – Как велики страдания твои.
   Но, как всегда, не зная для кого,
   твори себя и жизнь свою твори
   всей силою несчастья твоего.
  
   Но эта “сила несчастья” позволяет попасть герою “в знакомый сад”, “опять встречать потерянных людей”, кого-то “догонять, едва ли не попав под колесо”, “узнавать и тут же целовать, от радости на месте танцевать”, а потом “торопиться за трамваем вслед, теряя человека на пять лет”… Радость от встреч, узнаваний, возможность видеть “вновь… золото аллей, закат” неотделима от мучительной, нестерпимой тревоги, предчувствия будущих утрат: хотя “и кажется – все беды позади”, уже “не связать оборванную нить”.
   И бледнеет город:
  
   Осенний сумрак листья шевелит
   и новыми газетами белеет,
   и цинковыми урнами сереет,
   и облаком над улочкой парит.
  
  Кажется, что поэт прощается с жизнью, которая вся впереди. Поэтому одним из героев поэмы становится Плач. “Дождь идет” в поэме много раз, такой петербургский, до боли знакомый. Он то ослабевает, то, “чуть прекратившийся на миг”, вновь начинает свою заунывную песню, а потом “все льется, льется без конца”, перемывая улицы “не раз, не два холодною водою”. И вот уже
  
   В Петербурге сутолка и дрожь,
   В переулках судорожный дождь…
   … Этот плач по каждому из нас,
   этот город валится из глаз…
  
  Дождь – это “крик по собственной судьбе”, “служба вечная по нам”, “похо-ронный хор”, “общий крик за упокой”. Воскрешенные волей поэта мертвецы движутся по улицам призрачного города. Каждый из них (кроме Чорта) произносит свой монолог (или поет романс) о собственной смерти или гибели – и исчезает.
   С одной стороны, создается ощущение, что вся поэма движется к смерти, в смерть. Герой же как будто хочет перехитрить Смерть, остановив часы (время):
  
  Мои часы два месяца стоят,
  и шествие по улице идет…
  
  Но это не спасает от боли, предчувствия утрат. Об этом говорит Чорт:
  
   …наши страсти, как страдания ночные
   этой плоти – и пространства поединок.
  
  С другой стороны, в поэме явно слышится дыхание Жизни. Оно и в скором приходе Рождества, и в стуке пишущей машинки:
  
   Так научись минутой дорожить,
   которую дано тебе прожить,
   …оказываясь в гуще и гурьбе,
   быстрее выбирайся и взгляни
   хоть раз – не изнутри – со стороны.
  
  “Взгляни”, чтобы увидеть
  
  и над Невою воздух голубой,
   и голубое небо над собой.
  
  Позже, в диалогах с Соломоном Волковым, Бродский скажет: “Мне кажется, в Петербурге самые сильные детские или юношеские впечатления связаны с этим необыкновенным небом и с какой-то идеей бесконечности. Когда эта перспектива открывается – она же сводит с ума. Кажется, что на том берегу происходит что-то совершенно замечательное”. Тема бесконечности, широкого простора, пространства часто в творчестве Бродского, особенно в прозе, связана с Невой: “То, что в [Амстердаме] росло вверх, в [Петербурге] растекалось горизонтально, при том же размахе. Ибо уже сама ширина реки требует иных архитектурных масштабов” (“Путеводитель по переименованному городу”, 1979). “Серое зеркало реки, иногда с буксиром, пыхтящим против течения, рассказало мне о бесконечности и стоицизме больше, чем математика и Зенон” (“Меньше единицы”, 1976). Не это ли “против течения” определяет главное в характере Петербурга? Да и “своим быстрым ростом и великолепием город обязан повсеместному там наличию воды” (“Путеводитель по переименованному городу”). В тех стихотворениях Бродского, где действие происходит в Петербурге, обязательно появляется или сама Нева, или слышен “шорох”, “шелест” ее волн. Позже, уже вдали от Родины, Бродский, вспоминая Петербург, чаще всего заговаривает о реке, причем заговаривает всегда особенным образом, так, что ясно: речь пойдет не о какой-то другой реке в каком-то другом городе, а именно о Неве и о Петербурге. “Шорох” Невы поэт слышал “с самого рождения” (“я родился в большой стране, // в устье реки”), в его стихах она стала своего рода “визитной карточкой” города:
  
   Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где река
   высовывалась бы из-под моста, как из рукава – рука,
   и чтоб она впадала в залив, растопырив пальцы,
   как Шопен, никому не показывавший кулака.
  (“Развивая Платона”, 1974-1975)
  
  В том, как “водное зеркало” “отражает” центр Петербурга, есть некая магия: неторопливое течение воды завораживает, успокаивает. Вода по-особому настраивает человека. Когда он находится на набережной или на берегу залива, вдыхает влажный воздух, слышит тихий плеск волн, его мысли приобретают особое течение. Обычные, будничные чувства и ощущения притупляются, зато будто раскрываются рецепторы обнажающейся души. Будто и в самом деле правда то, что высказано у Толкиена в “Сильмариллионе”: земля была создана из Песни, “в воде осталось жить эхо Песни”, и поэтому люди “готовы бесконечно слушать голос моря – и, однако, не ведают, чему внемлют”.
  Особенно в ранних стихотворениях Бродского, река часто сравнивается со временем, называется вечной:
  
  …поздравляю себя
  с удивительно горькой судьбою,
   с этой вечной рекой,
   с этим небом в прекрасных осинах…
  (“От окраины к центру”, 1962)
  Как широко на набережных мне,
   как холодно и ветрено и вечно…
  (“Бессмертия у смерти не прошу…”, 1961)
  
   В “Путеводителе по переименованному городу” Бродский высказывает такую мысль: “По крайней мере, в неодушевленном мире, вода может рассматриваться как сгущенное Время”. А в “Менуэте” (1965), наоборот, время выступает в качестве реки:
  
  …и по столу рассыпаны колонны
   моих элегий, свернутых в рулоны.
  Бежит рекой перед глазами время,
   и ветер пальцы запускает в темя…
  
  Река-время обладает властью над теми, кого она отражает, а отражает она каждого жителя города. В ней заключена некая сила, тайна. В стихотворении “Прачечный мост” Бродский говорит о рыбаке, который, застыв над рекой, “смотрится в воды”. Река колдует над изображением человека, но такое ощущение, что она меняет самого человека каким-то таинственным, чудесным образом:
  
  
  … рыбак, страдая комплексом Нарцисса,
   таращится, забыв о поплавке
   на зыбкое свое изображенье.
  Река его то молодит, то старит.
   То проступают юные черты,
   то набегают на чело морщины.
  
  Но если у нее есть такая власть над людьми, живущими в городе, то, несомненно, у нее есть власть и над самим городом,
   …чья красота,
   неповторимость чья
   была отраженьем своим сыта,
  как нарцисс у ручья.
  (“Полдень в комнате”, 1974-1975)
  
  Город-нарцисс “впадает в зависимость” от своего отражения в Неве, поэтому у него своеобразные отношения и со временем. В Петербурге все будто “наполнено” временем. Его фасады – “облупленные”, “впитывающие пыль, этот загар эпох”. Дождь (“вода с неба”) здесь “рушится сквозь дни”. По мере приближения зимы течение времени здесь будто замедляется, оно становится почти осязаемым. Из-за этого увеличивается, нарастает чувство одиночества. Это, например, хорошо видно в “Шествии”:
  
  <сентябрь>: Так чувствуешь все чаще в сентябре,
   что все мы приближаемся к поре
   безмерной одинокости души.
  <октябрь>: Октябрь, октябрь. Пойти недалеко
   и одинокость выдать за свободу.
  <ноябрь>: Все холоднее в комнате моей,
   все реже слышно хлопанье дверей
   в квартире, замирающей к обеду,
   все чаще письма сыплются соседу,
   а у меня – сквозь приступы тоски –
   все реже телефонные звонки.
   Теперь полгода жить при темноте.
  
  Река, столь неизменно несущая свои воды вдоль “коричневых набережных”, но в то же время такая непостоянная, изменчивая, влияет на город так же, как и на того рыбака; придает течению времени здесь как какую-то чудесность, так и нелепость, абсурдность:
  
   А здесь все те же длятся чудеса,
   здесь, как и прежде, время три часа,
   а может быть – часы мои не лгут –
   здесь вечность без пятнадцати минут.
   Здесь время врет, а рядом вечность бьет.
  
  Разговор о Петербурге выводит Бродского к разговору о любви, об одиночестве, о смерти, о судьбе. Взаимное влияние внешнего и внутреннего миров рождает в поэте сложные, полифоничные чувства. Создается ощущение, что внешний мир переплетается с внутренним, словно вырастает в нем. Тогда его элементы появляются “между” человеческих чувств, вбирают их в себя, становятся их выражением:
  
  …поразительный мост, неумолчное слово,
   проплыванье баржи,
   оживленье любви, убиванье былого,
   пароходов огни
   и сиянье витрин, звон трамваев далеких,
   плеск холодной воды возле брюк твоих вечношироких…
  (“От окраины к центру”, 1962)
  “Маленькая вселенная” выходит за свои пределы, воспринимает окружающий ее мир, отзывается на него, и через это ей раскрываются некие тайны существования человека, его жизни, смерти. “Или больше того – от того, что мы все потеряем, отбегая навек, мы становимся смертью и раем…” – “маленькая вселенная” точно обретает еще одно измерение, переводящее ее на новую ступень развития, дающее способность глубже, острее воспринимать, не только видеть, но и провидеть. “Это трагедия – не услышать вовремя душу” (А. Башлачев). Бродский слышит свою душу, слышит в ней такое, чего ни он до конца не сможет объяснить, ни кто-либо другой. Слышит то, чему предстоит чуть проясниться не раньше чем через десятилетия (“Как легко мне теперь // оттого, что ни с кем не расстался. // Слава Богу, что я на земле без отчизны остался…”).
  
  …Но все впереди, а пока еще рано,
  И сердце в груди не нашло свою рану.
  
  Стихотворение кажется запечатленным, “пойманным” в словах состоянием души. Это делает его единым внутренне, воспринимающимся “на одном дыхании”, благодаря обилию в нем образов, мыслей, чувств, часто связанных лишь ассоциативно, “велением сердца”.
  В стихотворении звучит тема “другого Петербурга”, “антитезы центра”, – более просторного, со “стремительной” жизнью, вызывающей тоже к стремительности: “Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь тысячу арок”… “Местность любви, полуостров заводов, парадиз мастерских и аркадия фабрик, рай речных пароходов” не похожи на “моста Литейного склоненность, ремонт троллейбусных путей, круженье набережных сонных”. Бродский определяет окраины как “конец привычного мира, начало непривычного мира, который, конечно, гораздо больше, огромней” (С. Волков, “Диалоги с Иосифом Бродским”). Увидеть своеобразный “край”, выход в “огромный” мир (что обычно доступно только “страннику”, для которого “город начинается … с окраин”) в месте, с которым столь многое в жизни связано, где прошло детство, возможно, позволила еще одна особенность города – предоставляемая им “услуга отчуждения”, “возможность взглянуть на самих себя как бы со стороны ”.
  
   В 1972 году Бродский покидает Петербург. Из двух составляющих города: той, что окружала поэта и той, что жила внутри него, остается только одна. Единство было разрушено, и поэтому город в самом поэте и, как следствие, в его творчестве не может не меняться. То, что раньше Бродским ощущалось, теперь начинает осмысляться, наполняется новым значением. Вместе с тем с течением времени из творчества постепенно исчезают отдельные места, улицы, дома. Они словно бледнеют, “слабеют” в памяти (“после стольких зим уже безразлично, что // или кто стоит в углу у окна за шторой, // и в мозгу раздается не неземное “до”, // но ее шуршание”), сливаются, объединяются в более общие образы – “наброски” чувства,
  
  ведь каждый, кто в изгнанье тосковал
   рад скуку чем угодно утолить
   и первый подвернувшийся овал
   любимыми чертами заселить….
  
  Это может достигаться какой-то мелкой деталью: например, обыкновенная муха, “ползущая по глади // замызганной плиты” вдруг становится этой “дорожкой”, черточкой, соединяющей осязаемое “сейчас” и далекое “тогда”:
  
  Ах, цокотуха, потерявши юркость,
  ты выглядишь, как старый юнкерс,
  как черный кадр документальный
  эпохи дальней.
  
  Или, как в “Эклоге 4-й”, рядом с мыслями о “холоде”, “темноте”, “одиночестве”, ощущением “затянутости” жизни и восприятием окружающего мороза как “откровенья телу о его грядущей температуре” звучит нечто другое, практически противоположное, проникнутое теплом:
  
  и дрова, грохотавшие в гулких дворах сырого
  города, мерзнущего у моря,
  меня согревают еще сегодня…
  
  Эти “дрова”, раз они “согревают” – уже не просто частица прошлого, не просто воспоминание. Они влияют на настоящее не меньше, чем время суток влияет на уровень ртути в термометре…
   Иногда кажется, что прошлое – ярче, значимее настоящего. Это происходит, когда человек остается наедине с самим собой, события, происходящие в его внутреннем мире, на время становятся единственно существующими, и жизнь отходит от привычных законов. Что происходит тогда вне человека? Это буквально “выписано”, “нарисовано”, как картина, в стихотворении “Полдень в комнате” (1974-1975). Создается полное ощущение того, что время застыло, остановилось: “в комнате полдень”, и ни мгновения больше, ни мгновения меньше на протяжении всего стихотворения. Оно словно повисло в воздухе, который обрел возможность “воспринимать” – не человека, не речь, но числа, и в этом опять некий элемент безвременности: “цифры не умира”. Все недвижимо:
  
   …тот покой,
   когда наяву, как во
   сне, пошевелив рукой,
   не изменить ничего…
  
  В этой неподвижности высвечиваются фрагменты из прошлого (как картинки “волшебного фонаря”). Что в луче памяти? Сначала – “большая страна”, “устье реки”. С каждым новым фрагментом картинки становятся все четче и ближе. Появляется “город, где, благодаря точности перспектив, было вдогонку бросаться зря, что-либо упустив”. Вот уже приближены и “перспективы” “геометрия [которых] превосходно приспособлена для потерь навсегда”: появляются “ряды колонн, забредшие в те снега”. Ближе: “комнаты”, “зеркала”, “копившие дотемна пыль”, “стопки книг, стулья, в окне – слюда инея”. Еще ближе – “тело, забытое теми, кто раньше его любил”…
   Эти “слайды” на фоне пульсирующей числами тишины смещают на себя внимание, доминируют. Несмотря на это, стихотворение – полностью в настоящем. В нем – не ностальгия, не тоска по Родине и по прошлому, не желание “вернуть” и даже не желание вернуться (“мне не вернуться домой” – звучит как, пусть горькая, но констатация факта). Прошлое сосуществует с настоящим, переносится в него и становится все отчетливее, все реальнее. Оно в поэте, никуда не денется, никогда не умрет.
  Присутствие в судьбе Бродского Петербурга не отрицает существования в ней других мест, не отвергает любви к ним. Нет, в его творчестве есть и Венеция, и Рим, и множество других городов, местечек, где поэт побывал, которые он полюбил. Годы идут, и постепенно все зрительные образы, петербургские панорамы, пейзажи все больше переходят в область ассоциаций.
  В 83-ем и в 84-ом обрываются две нити, до того крепко связывавшие Бродского с городом. “Голоса” родителей, незаметные и тихие, постоянно звучали в творчестве поэта. Например, любимое им сравнение фонарей, горящих вдоль улицы или берегов реки, с “расстегнутыми пуговицами” пошло от обратного: от “черной как смоль отцовской шинели с двумя рядами желтых пуговиц, напоминавших ночной проспект”… А теперь голоса отца и матери на другом конце протянувшегося через полземли телефонного провода исчезли, умолкли. Вместо них возникли “две вороны во дворе за домом в Саут-Хадли, появившиеся поодиночке, первая – когда умерла мать, вторая – сразу после смерти отца”.
  
   …Остается, затылок от взгляда прикрыв руками,
   бормотать на ходу “умерла, умерла”, покуда
   города рвут сырую сетчатку из грубой ткани,
   дребезжа, как сдаваемая посуда…
  
  Покинув в 1972 году Петербург, Бродский больше в него не возвращался. Он писал о нем в стихах, посвящал ему эссе. Он думал о нем, и тосковал, и не забывал, но когда, наконец, в девяностые годы у него появилась возможность сюда приехать, он не захотел этого сделать. Бродский не мог вернуться в Петербург, потому что “друг вчерашний ждет вчерашних слов” и невозможность при встрече услышать эти слова есть потеря друга, потеря того, кто все годы разлуки был бережно храним в сердце и в душе. Петербург, который жил в поэте, пока он находился в этом городе, Петербург, который продолжал жить в нем, когда поэт его покинул, Петербург, который и сейчас живет – теперь только в творчестве поэта, – вряд ли оказался бы тем городом, который мог встретить поэта в 90-е годы. Потому что город изменился; в лучшую ли, в худшую ли сторону – судить невозможно. Он все так же противоречив, призрачен, в чем-то абсурден с одной стороны, а с другой – прекрасен, строен, велик. Но у него появились новые интересы, новые мысли, новые друзья. Что бы поэт смог увидеть в переменившемся Петербурге, что почувствовать? Кто знает… Но возможность при встрече не увидеть и не почувствовать “вчерашнее” (а точнее сказать, то, что в этом городе должно было бы остаться навсегда) не должна была осуществиться. Слишком уж дорого и важно было то, что хранилось в сердце, слишком долго и тщательно продумывалось и прочувствовалось, становясь неотъемлемой частью личности поэта и его творчества, чтобы непоправимо измениться, разбиться во время короткой встречи.
  
   Есть города, в которые нет возврата.
   Солнце бьется в их окна, как в гладкие зеркала. То
   есть, в них не проникнешь ни за какое злато.
   Там всегда протекает река под шестью мостами.
   Там есть места, где припадал устами
   тоже к устам и пером к листам. И
   там рябит от аркад, колоннад, от чугунных пугал;
   там толпа говорит, осаждая трамвайный угол,
   на языке человека, который убыл.
  (“Декабрь во Флоренции”, 1976)
  
  В свой Петербург Бродский уже не мог попасть “ни за какое злато”.
   Что видел он, вглядываясь в свой город издалека? Видел, как “страна с изумительного гибким языком, способным передать тончайшие движения человеческой души, с невероятной этической чувствительностью (благой результат ее в остальном трагической истории), обладавшая всеми задатками культурного, духовного рая, подлинного сосуда цивилизации, стала адом серости с убогой материальной догмой и жалкими потребительскими поползновениями”.
  Вокруг Бродского стремительно набирало обороты “колесо” массовости, “анти-личности”: “Понятие “цивилизация существует только для нас. Следующему поколению будет, судя по всему, не до того: только до себя, и именно в смысле шкуры, а не индивидуальности”… (Письмо Якову Гордину, 1988 год). Это “колесо” не могло вскорости не застучать и по России (“В чем-чем, а в смысле жлобства догнать и перегнать дело нехитрое”). “Единственная палка в этом колесе”, единственное, что может помочь человеку сохранить в себе личность, индивидуальность – культура, “изящная словесность”.
  И здесь Петербург играет свою самую важную роль. Именно “на берегах Невы” “родилась русская литература”. “Пропорции” города, “перспективы”, сам дух его влияют на поэзию, на прозу, так как влияют на человека, пробуждают в нем способность к творчеству. “Природе искусства чужда идея равенства”. Петербург дает человеку, соприкасающемуся с ним, “ключ”, предоставляет ему выбор: внутренняя свобода или духовное рабство, место в “муравейнике, где тебе подобных … навалом”. А что выбрать, как жить – каждый решает сам.
  

Источник: http://zhurnal.lib.ru/s/sergeewa_o_w/j_brodsky.shtml



В начало

    Ранее          

Далее



Карта сайта: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.

Почта